Герман Вук - Внутри, вовне

Как я познакомился с Голдой Меир? Видите ли, должность юрисконсульта Объединенного еврейского призыва дает возможность познакомиться со многими сильными мира сего. Налоговые проблемы — это очень хитрая штука, и разумный совет в этой области никому не повредит. Я унаследовал от своего предшественника полный бедлам в делах, и Голде понравилось, как я навел в них порядок. Позднее, когда она собиралась в поездку по Америке по приглашению Объединенного еврейского призыва и израильского «Бондс», она попросила меня ее сопровождать. Во время таких поездок люди очень хорошо узнают друг друга. Теперь я уже не работаю в Объединенном еврейском призыве, и это была наша первая встреча после того, как она стала премьер-министром, но отношения между нами остались такие же, как раньше. Израильские руководители очень просты в обращении. Они просто не могут себе позволить никакого чванства, иначе израильтяне их высмеют и забаллотируют.

Голда сразу же взяла быка за рога и начала допрашивать меня о подробностях Уотергейтского дела; за время разговора она, беря одну сигарету за другой, выкурила почти полную пачку. Уотергейт ее очень волнует. Что кроется за всем этим скандалом? Неужели же это так важно — какой-то дурацкий взлом национальной штаб-квартиры демократической партии? Неужели из-за этого стоит требовать ухода президента? Здесь должна быть какая-то другая подспудная причина. Я попытался ей объяснить про попытки незаконными средствами замести следы и про новую сенсацию — расшифрованные магнитофонные записи президентских разговоров. Она знает подробности, но, хотя сама она выросла в Милуоки, она до кончиков ногтей израильтянка, и почему Уотергейт вызвал такое возмущение, до нее не доходит.

Голда считает, что наш президент — это лучший президент со времен Трумэна, и не только потому, что он хорошо относится к Израилю. Поначалу, после того как его выбрали, израильтяне приглядывались к нему с опаской — в немалой степени потому, что против него были так настроены американские евреи. Но в международной политике, сказала Голда, он оказался на высоте. По ее мнению, именно он вытащил Америку из вьетнамского болота, в которое, подчеркнула она, нас завели три предыдущих президента, и он сделал это наилучшим возможным образом. И он очень умело вел дела с Германией и с Советским Союзом; а уж его поворот лицом к Китаю — это ход гения. Я намекнул, что, возможно, тут сыграл немаловажную роль и наш прославленный советник по национальной безопасности. Она сухо прервала меня:

— Он работает на своего босса.

А потом она попросила меня навестить ее еще раз, и тогда она скажет, что мне ответить президенту.

Но будет ли он еще президентом, когда я вернусь в Америку? Это серьезный вопрос. Наш президент, конечно, спит и видит, как бы выпутаться, но, по-моему, с ним фактически покончено. Он этого заслуживает, и с ним таки будет покончено, но пока он еще на посту, я буду около него, чтобы, если нужно, помочь ему со своей «этической точки зрения» или еще чем могу, пока он идет по своему крестному пути с политическим крестом на спине.

Он, конечно, самый одинокий президент, какой только был в Америке, и к тому же самый странный. Иностранные политические руководители им восхищаются, но на родине едва ли какого-нибудь другого президента — даже Эндрью Джонсона — так поносили, и едва ли был какой-нибудь другой президент — даже Гардинг, — который так погряз в коррупции. Но чего я совершенно не могу понять, так это его умопомрачительной слепоты во всем, что касается Уотергейтского дела. Тут воистину можно поверить во фрейдистский постулат о «жажде смерти». Я подбавил кое-каких «этических» нюансов в его вторую большую уотергейтскую речь по телевидению, которую он прочел под громкие фанфары как раз перед тем, как я отправился в Израиль. Его антураж — или тот ошметок, который от него остался, — заявил, что это эпохальная речь, которая все повернула на сто восемьдесят градусов, и так далее. Я виделся с ним сразу же после его выступления. Он поблагодарил меня, и пожал мне руку, и посмотрел мне в глаза — как раз когда его обступила толпа сотрудников Белого дома и все его поздравляли; и по его глазам было яснее ясного, как хорошо он понимает, что эта речь ни черта не изменила. Наш президент — это не один человек, а много, и ни один из них не дурак, за исключением того, который по неразумию забрел в уотергейтское болото, и в нем завяз, и тянет за собой других.