Герман Вук - Внутри, вовне

Так что теперь она снова в своем номере в отеле «Царь Давид» — с балконом, откуда открывается вид на Старый Город. Чувствует она себя вполне сносно и собирается остаться здесь до Йом-Кипура. Раз уж она здесь, она решила ни за что не улетать из Израиля до Дней Трепета.

И наконец-то разъяснилась загадка прилета сюда Сандры. Я-то думал, что она, по женскому обычаю, гоняется за Эйбом Герцем, но не хочет в этом признаться. Но, похоже, дело не в этом; а если все-таки в этом, то, значит, она разработала новую технику уверток. Сегодня я беседовал с Эйбом по телефону — я позвонил ему в контору, в Тель-Авив, — и он явно не знал, что Сандра в Израиле. Мне казалось, что бурные ссоры в Вашингтоне уничтожили в них последние искры взаимной симпатии, но он явно удручен тем, что она ему не пишет.

Эйб Герц лет на семь старше моей дочери, и когда он не в военной форме, со всеми своими наградами, он уже не слишком импозантен. У него залысины и начинает выявляться брюшко: наверно, это от израильской пиши, в которой так много крахмала. На своего тощего отца он похож куда меньше, чем раньше. Но он — крепыш и спортсмен, занимается подводным плаванием в Красном море, попробовал даже водные лыжи и так часто уходит на нелегкие военные сборы, что от этого страдает его юридическая практика. В Израиле ежегодные военные сборы — это всеобщая повинность, но я подозреваю, что военная профессия Эйба связана с какими-то секретными делами, требующими от него куда больше усилий, чем от прочих резервистов. Но я его об этом никогда не спрашивал, а он мне не исповедовался.

Оказалось, что мысль поехать в Израиль появилась у Сандры все-таки благодаря Эйбу. Во время одной из вашингтонских ссор, когда она выкладывала ему свои левацкие взгляды на Израиль, он ее огорошил, сообщив, что его дядя — отставной генерал израильской авиации — придерживается примерно таких же взглядов и живет в кибуце, где почти все так думают. Сандра, с присущей ей вежливостью, ответила, что она этому ни на грош не верит. Тем не менее она кое-кого поспрошала и решила использовать мой полет в Израиль, чтобы на дармовщинку тоже здесь побывать и своими глазами поглядеть на этих сионистов, которые борцы за мир и против империализма. Я это узнал на прошлой неделе, когда мы пришли снимать номер в гостинице. Сандра вдруг сказала:

— Мне номер не снимай, я еду в Сдэ-Шалом.

— А что это за Сдэ-Шалом? Где это?

— Кибуц к юго-западу от Иерусалима. — Увидев, как я изумлен, она добавила: — Дай мне мой обратный билет, ладно?

— Разве ты не полетишь вместе со мной?

— Не знаю; может быть, я улечу раньше. Я не хочу оставаться тут дольше чем необходимо.

— А как ты доберешься до Сдэ-Шалома?

— Не беспокойся.

— Ты же не знаешь ни слова на иврите.

— Не пропаду.

— Может, перед этим хоть пообедаем?

— Ладно.

Мы съели кошерный обед из шести блюд, выпили при этом много израильского красного вина, и она оттаяла. Ей нравятся благородные пропорции ресторана в «Царе Давиде» и его убранство в ближневосточном стиле, оставшееся еще от времен британского мандата.

— Империализм, конечно, аморален, — сказала она, — но все-таки жаль, что с ним покончено.

Затем она рассказала мне о цели своей поездки; это, оказывается, еще один шаг к получению магистерской степени по политическим наукам в университете имени Джонса Гоп-кинса. Она записалась туда на осенний семестр и уже выбрала себе тему: «Израильское движение в защиту мира: прогрессивные тенденции в государстве с зародышами фашизма».

Оказывается, предприимчивая молодая ратоборка через голову Эйба Герца написала письмо прямо в Сдэ-Шалом его дяде — генералу Моше Леву. Моше Лев ответил ей, что она будет желанной гостьей в любое время. Она положила в свою туристскую сумку несколько книг и статей о движении в защиту мира, и у нее уже голова полна интереснейших идей по этому вопросу. Поездка в Сдэ-Шалом — это для нее как бы практическое занятие на местности. Но вот чего моя дорогая крошка не знает — и не может знать, — это почему генерал Моше Лев написал ей такое дружеское письмо. Кроме самого генерала это знают во всем мире только два человека: моя сестра Ли и я. В интересах истины и искусства, я слегка приоткрою завесу над некоторыми греховными тайнами нашей семьи.

Здесь, в Израиле, живет довольно большая ветвь семьи Герцев. Слово «герц» на идише значит «сердце», а на иврите «сердце» будет «лев», и потому с давних пор, еще когда Израиль был Палестиной, здешние Герцы носят фамилию Лев. Двоюродный брат Марка Герца, Моше Лев, был одним из основателей израильских военно-воздушных сил, и он тот самый человек, в которого без памяти влюбилась моя сестра Ли, когда давным-давно, в тридцатых годах, она приезжала в Палестину. В колледже мы с Марком очень дружили, и Марк как-то упомянул, что у него есть родственники в Иерусалиме. Он-то и дал мне адрес своего кузена. Моше Лев был прочно женатым человеком, у него было трое детей, но, знаете, эти израильтяне — те, которые не религиозные, — это народ довольно свободных нравов. Короче, Ли вернулась из Палестины вся взъерошенная, с сияющими глазами и по секрету намекнула мне, что дело у нее пахнет разводом. В конце концов ничего не случилось. Ли счастливо осела со своим доктором в Портчестере и только стала с тех пор вдвое больше курить, чем раньше. Ли редко упоминает об Израиле, но когда она это делает, у нее по сей день появляется тремоло в голосе.