Герман Вук - Внутри, вовне

Кто может сказать, как сложилась бы моя жизнь, если бы я тогда провалился по этому «диагональному» предмету? Я вынужден был бы остаться в школе имени Таунсенда Гарриса еще на один семестр, и я мог бы никогда не поступить в Колумбийский университет, не говоря уж о юридическом факультете; я не познакомился бы с Марком Герцем, не стал бы членом общества «Тау-Альфа-Эпсилон», не работал бы на Гольдхендлера, не жил бы в «Апрельском доме» и не встретился бы с Бобби Уэбб. Все это случилось благодаря маминому звездному часу в школе имени Таунсенда Гарриса, а произошло все это именно так, как я описал: за исключением того, что я, конечно, не могу знать, вправду ли мистер Баллард трахал этих двух секретарш и библиотекаршу. Но, как бы то ни было, всех их, конечно, уже нет в живых, и вместе с ними канули в небытие их якобы дикие оргии, о которых ходило в школе столько слухов, да и имена их уже никому не известны, кроме тех, кто читает эти страницы. Я рад, что описал эту историю, будучи в некотором подпитии. Этим я обязан маме: дай ей Бог скорого выздоровления и долгих лет жизни! Продолжением ее недостатков являются ее достоинства, иначе она ни за что не совладала бы с Лэнгсамом, Хатчинсоном и Баллардом и не добралась бы до чудесного Волшебника Изумрудного Города.

А теперь мне нужно чуть-чуть поспать до того, как мы приземлимся в Израиле, и я узнаю, каково ее состояние. За окнами самолета уже начало светать. У Сандры дрогнули ресницы, она что-то пробормотала во сне и повернулась на другой бок. Правильно, Сандра! Вчера утром она появилась в грязных джинсах, с туристской сумкой — она все лето провела на каких-то литературных курсах в Айдахо — и сказала, что раз уж я, говорят, собираюсь лететь в Израиль, она хочет лететь со мной. Никаких объяснений — и вот она здесь.

Может быть, еще до того как закончится полет, Сандра объяснит мне, в чем дело, а может быть, и нет. Сандра играет со мной в какую-то нечистую игру, которую можно было бы назвать «Потей кровью, старый хрыч!». У нас с ней очень сложные отношения, и я ее слишком люблю, чтобы написать о ней что-то еще. Подозреваю, что и она меня любит. Поспрошайте у своих психоаналитиков, почему некоторые дочери любят тянуть жилы из своих отцов. Как это ни странно, сейчас, когда она спит, свернувшись калачиком на соседнем сиденье, она очень напоминает мне Зеленую кузину.

Отель «Царь Давид», Иерусалим

26 августа 1973 года

Зеленая кузина встретила меня в аэропорту. Я глазам своим не верил. По последним сведениям, которые до меня перед тем дошли, она лежала в кислородной палатке в блоке интенсивной терапии иерусалимской больницы «Гадаса». И вот — подумать только! Она стояла тут, в здании аэропорта, рядом с креслом на колесиках, опираясь на руку своей спутницы, улыбаясь и слабо помахивая рукой. Это было в запретной зоне, где штемпелюют паспорта: каким-то образом она сумела туда прорваться, преодолев заслоны, выставленные израильской службой безопасности. Совершить этот подвиг считается делом невозможным, но для мамы нет ничего невозможного. Мы обнялись и расцеловались, и она слабым голосом объяснила мне, что не было ничего глупее, чем положить ее в больницу, она себя отлично чувствует, а в это время ее спутница — бесконечно терпеливая молодая пуэрториканка, привезенная мамой из Нью-Йорка и почти не говорившая по-английски, — безнадежно покачивала головой.

Сандра обняла маму и помогла ей влезть обратно в кресло на колесиках. Было время, когда Сандра была с мамой на ножах — из-за того, что та изводила ее наставлениями найти себе поскорее приличного еврейского жениха. Как-то мама дала номер телефона Сандры какой-то своей подруге, у которой был приличный еврейский внук; и вскоре этот еврейский внук нанес Сандре визит: он оказался студентом иешивы, в черной шляпе и с пейсами. Это был довольно приятный и остроумный молодой человек, но его вид подействовал на Сандру как удар в солнечное сплетение. Мы сменили Сандре номер телефона, и мама перестала заниматься сватовством. Сейчас Сандра восхищается своей бабушкой, но старается держаться от нее подальше.

Я получил свои чемоданы, и мы двинулась к выходу. Когда я впервые прилетел в Израиль — это было в 1955 году, — аэропорт Лод был довольно примитивным и грязным местом, где царил полный бедлам: там было всего две или три взлетно-посадочные полосы, и помещение аэропорта представляло собою несколько ветхих, обшарпанных бараков, обсаженных пальмами. У новоприбывших репатриантов тогда было принято, сойдя с самолета, целовать землю. В последнее время я видел такое только один раз, когда из Вены на ночь глядя прибыла группа советских евреев: несколько стариков, сойдя с трапа, опустились на колени и поцеловали аэропортовый асфальт.