Герман Вук - Внутри, вовне

Так вот, я никакими силами не мог научиться сносно рисовать, да и по сей день не научился. После катастрофы с «Аристой» я больше не тревожился о своей карьере в школе имени Таунсенда Гарриса, и уж рисовать-то я, во всяком случае, напрочь перестал. К выпускному экзамену мне надлежало сдать за последний класс восемь рисунков. И когда конец учебного года был уже не за горами и все школьники лихорадочно рисовали кто натюрморты, кто ландшафты, кто плакаты — кто во что горазд, — наш учитель рисования, педантичный блондин с холодными глазами по имени мистер Лэнгсам, предупредил меня, что я стою на краю пропасти. Он сказал, что, провалившись по рисованию, невозможно избежать ужасного конца. Так что за несколько дней до выпускных экзаменов до меня вдруг дошло, какая участь меня ожидает, и я в отчаянии стал по ночам что-то малевать цветными карандашами и акварельными красками. Может быть, подумалось мне, мистеру Лэнгсаму моя мазня даже понравится. Я понятия не имел, что именно ему нравится, а что — нет, а в моих каракулях, как мне казалось, была даже какая-то пикассоподобная нелепость. Но этого никто никогда так и не узнал, потому что в последний учебный день, едучи в школу, я по рассеянности забыл все свои восемь рисунков в трамвае.

Обнаружив это, я под каким-то предлогом убежал из школы, схватил такси и помчался в трамвайный парк, где поднял шум на весь мир, но рисунков так и не нашли. Я, с искренними слезами на глазах, рассказал эту грустную историю мистеру Лэнгсаму, но он холодно выслушал меня и записал мне несдачу экзамена по рисованию. В сущности, он не имел права сделать ничего другого, но он мне даже не посочувствовал. Мы были с ним один на один в его кабинете, и он взял ведомость с антарктической улыбкой на губах.

— Что ж, мистер Гудкинд, — сказал он, — это своего рода рекорд. Итак, за последний семестр я ставлю вам по рисованию нуль. — Его перо описало правильный круг. — Ну, вот. Нуль. Мне очень жаль, что вы не сможете кончить школу. Можете идти, мистер Гудкинд.

Ему, конечно, и в голову не пришло, что этим отнюдь не было сказано последнее слово: ведь ему не могло прийти в голову, что за женщина моя мать. На следующее утро она стояла вместе со мной в кабинете мистера Лэнгсама. Накануне, подготавливая своих родителей к известию о моем первом школьном провале после окончания детского сада, я предупредил их, что с такой отметкой по рисованию мне нечего и мечтать о поступлении в Колумбийский университет или в какое-нибудь другое сколько-нибудь приличное высшее учебное заведение.

— Ну, это мы еще посмотрим! — сказала мама. — Я пойду и поговорю с ним. Ты ведь нарисовал эти рисунки, так ведь? Или! Я же сама их видела! Чудесные были рисунки! Да это ж такая несправедливость, какой свет не слыхивал! Как, ты говоришь, зовут этого учителя?

— Лэнгсам, — сказал я.

— Антисемит! — воскликнула мама, проткнув воздух указательным пальцем.

— Ради Бога, мама! — воскликнула Ли; мы все сидели за ужином. — О чем ты говоришь? Как мог учитель поставить ему удовлетворительную отметку, если он даже не видел рисунков?

— Или Дэвид в этом виноват? Он виноват, что кто-то украл у него рисунки в трамвае?

— Может быть, он нарисует новые рисунки? — усталым голосом, нахмурясь, спросил папа. — Или, может быть, они назначат ему переэкзаменовку на осень?

— С какой стати? Я с ним завтра поговорю! — сказала мама. — Уж этот мне мистер Лэнгсам!

И вот она стояла перед ним у него в кабинете, и он никак не мог взять в толк, чего она от него хочет, — а хотела она всего-навсего, чтобы он поставил мне по рисованию проходной балл.

— Миссис Гудкинд, — сказал он осторожным, умиротворяющим тоном, словно пытаясь успокоить женщину, размахивающую топором, — ведь ваш сын не выполнил положенного задания, как же я могу записать, что он сдал предмет?

— Он выполнил задание! Он нарисовал восемь чудесных картин, я сама их видела. Восемь картин! На одной были цветы, на другой чудесная красная лошадь, и еще на одной — Эмпайр Стэйт Билдинг, и…

— Но он не принес этих картин в школу, мадам. Пять месяцев он сидел за партой и палец о палец не ударил.

— Он нарисовал их дома. Это ведь разрешается, не так ли?

— Да, но я этих картин не видел.

— Мистер Лэнгсам, или я вам буду лгать? Он их сделал, и они были чудесные, даю вам честное слово.

— Мадам, как я могу удовлетворительно аттестовать рисунки, которых я не видел?

Мистер Лэнгсам запустил пальцы обеих рук в свои густые светлые волосы, глядя на маму негодующими водянистыми глазами.