Герман Вук - Внутри, вовне

— Дэвид, Кларенс Рубин для меня правда ничего не значил.

Но к этому времени все, что произошло в лагере, казалось мне делом тысячелетней давности и не имело никакого значения.

Возможно, Бернис была единственной из «молодых герцлианцев», действительно уехавшей в Палестину. Там она вышла замуж и нарожала кучу детей. И если вам интересно, почему я сейчас о ней вспоминаю, ладно, я вам скажу. Когда я бываю в Иерусалиме, я люблю часами ходить по улицам, и я каждый раз попадаю в какие-то районы, в которых я никогда не бывал. Сегодня, после встречи с Голдой, я вышел на такую прогулку и набрел на острое каменное здание, на котором висела табличка с надписью «Американская библиотека». Я не могу пройти мимо библиотеки, как алкоголик не может пройти мимо пивной. Так что я зашел внутрь, и, честное слово, там была Бернис Левайн.

Бернис Левайн была располневшая и седая, но мы сразу узнали друг друга. Она рассказала мне, что ее отца уже тридцать лет нет в живых. Мы потолковали о наших детях и о том, как прошла наша жизнь. И в какой-то момент она с виноватой улыбкой сказала:

— Дэвид, а ведь Кларенс Рубин правда для меня ничего не значил.

Оказалось, что Бернис ни дня не работала в кибуце. Я ее специально об этом спросил. Она всю жизнь была библиотекаршей.

« Mais ou sont les neiges d’antan »? Пожалуй, мне нужно порядочно хлебнуть из моей быстро пустеющей бутылки «Джека Дэниэлса», если я хочу хоть немного поспать перед тем, как уехать утром в этот кибуц.

Отель «Царь Давид», Иерусалим

28 августа 1973 года

Да, это таки было интересно — поездка в Сдэ-Шалом.

Я застал Эйба Герца в его крошечном раскаленном кабинетике за телефонным разговором. Повесив трубку, он сказал:

— Ну, поехали. А что это вы в костюме и при галстуке? Вы же там изжаритесь в Негеве.

В этот момент опять зазвонил телефон.

— Я уже ушел, — огрызнулся Эйб, поднимая трубку. — О? Ладно, соедини… Это мой босс, — объяснил он мне. — Звонит из Лондона.

Он поговорил по-английски о пошлинах на импорт бульдозеров. Когда он кончил и мы уже спускались по лестнице, я заметил:

— Вы бы могли делать то же самое на Уолл-стрит, при этом зарабатывая кучу денег и сидя в прохладном кабинете.

— Вы хотите сказать, что я с ума сошел, приехав сюда? — спросил Эйб, раздраженно наморщив лоб. — Эту страну создали сумасшедшие, и управляют ею сумасшедшие, а более сумасшедшей системы налогов и пошлин, чем здесь, нигде в мире ни один сумасшедший не придумает!

Мы вышли из темного вестибюля на ослепительный солнечный свет. Эйб надел темные очки и повел меня к своему изрядно подержанному «ситроену». Прежде чем сесть в машину, я снял пиджак и галстук и сказал:

— Иногда в Израиле полезно выглядеть явным иностранцем.

— О да, к иностранцам мы относимся так, что лучше некуда, мы только друг другу хамим, — ответил Эйб.

Ловко полавировав по узким улочкам Яффы, где стоял такой шум, что я сам себя не слышал, Эйб выбрался на широкую дорогу, и мы покатили на юг мимо засеянных полей.

— Когда я приехал в Израиль, мне предложили работу в этой самой фирме, — сказал он. — Но я тогда отказался. Я им заявил, что не для того я уехал из Америки, чтобы помогать израильским толстосумам увиливать от израильских налогов.

— Почему же вы потом передумали?

— После того как я отслужил в армии, мне нужно было подумать о хлебе насущном. Я таки хлебнул лиха. Неприятности из-за безденежья, неприятности из-за баб. Здесь говорят: если американец пробыл в Израиле пять лет, он остается насовсем. Через четыре года после приезда я чуть не удрал обратно. Вот поэтому-то я пошел сюда работать. В сущности, заниматься налоговым законодательством — это значит оказывать услугу Израилю. Эта страна не пошла прахом только благодаря тем людям, которые обходят государство по кривой. А что Сандра делает в Сдэ-Шаломе?

— Об этом нужно ее спросить.

В Беэр-Шеве мы остановились перекусить. После долгой дороги под палящим солнцем нам так хотелось пить, что мы опрокинули потри или четыре бутылки пива. Когда мы снова двинулись в путь, я спросил:

— Послушайте, это, конечно, не мое дело, но мы ведь с вашим отцом старые друзья. Какая кошка между вами пробежала? Может, я могу помочь?

Пока мы ехали, Эйб выложил мне все, что я и так знал: о том, что Марк развелся с матерью Эйба, о том, что он два раза женился на гойках, о его интрижках со студентками, и так далее. Когда первая жена Марка умерла от рака, он даже не пришел на ее похороны. Этого я не знал, и Эйб говорил об этом с большой горечью. Непосредственным поворотом к разрыву, по словам Эйба, стала лекция Питера Куота в Тель-Авиве. Марк отказался на нее пойти, а потом, после долгого спора, Эйб наконец послал своего отца ко всем чертям. Глядя перед собой на ухабистую грунтовую дорогу и сжимая обеими руками баранку, Эйб повторил мне точные слова, которые он тогда сказал своему отцу: «Послушай, сделай милость, оставь меня в покое. Ты завистлив, ты самоуверен, ты плохой еврей и вдобавок ты еще и бабник». После этого Марк хлопнул дверью и ушел из квартиры Эйба, и с тех пор они не общались. Я не стал предлагать свои услуги, чтобы их примирить.