Ольга Токарчук - Путь Людей Книги

Первым чувством Маркиза, с которого все и началось, было сострадание. Ему сразу стало жаль эту женщину. Едва увидев ее выходящей из кареты в Сент-Антуанском предместье, он понял, что она обманута, но понял также, что обман — единственный способ обращения с женщинами. В голове у него тогда мелькнуло воспоминание, которого он стыдился. Маленьким мальчиком, лет шести от роду, то есть в том возрасте, когда удовольствие еще никоим образом не связано с телом, но выплывает словно бы из каких-то снов, которые ни назвать, ни вспомнить, он затаскивал дочек прачки — близняшек и своих ровесниц — в заросли бузины в парке и щипал их голые ноги и руки. Девочки поначалу смотрели на него с удивлением, а потом убегали с плачем. Он еще ничего не знал о вожделении, но, мучая девочек, испытывал странное удовольствие, и откуда-то ему было известно, что это дурно и грешно.

Воспоминание вспыхнуло на долю секунды, и Маркиз тут же выбросил его из головы. Будучи человеком зрелым, он не хотел никого обижать, хотя бы по той причине, что — как ему верилось — ни один дурной поступок не проходит даром, и содеянное только подорвет его силы и потянет к земле.

Маркиз принадлежал к числу людей, понимающих, что с ними происходит. Он много знал о законах, толкающих мужчину и женщину друг к дружке вопреки воле и здравому смыслу. В доктрине Братства тоже об этом подробно говорилось.

Каждый человек носит в себе зачатки разных личностей, словно бы не проросшие зародыши совершенно других людей. В процессе жизни развивается только та личность, которая превосходит остальные и в наибольшей степени подходит своему обладателю. Прочие, однако, в нем остаются — пусть незрелые, неполноценные, едва намеченные, но все равно абсолютно конкретные. Они проявляют себя, когда главная личность по каким-то причинам теряет силу. Отсюда — безумие, одержимость, деградация. Отсюда и любовь — иногда нам случается встретить на жизненном пути человека, поразительно на нас похожего, будто выросшего из семени, подобного тем, которые мы носим в себе. Распознавание таких людей и стремление втянуть их в свою орбиту и есть то, что именуется любовью.

Маркиз как человек образованный знал и древнее предание о разыскивающих одна другую половинках изначального целого, каковым был некогда человек, пока гнев богов не разделил его на мужчину и женщину. Ему также известна была распространенная на Востоке теория о странствии душ, которые, будучи особенно близки в одной из своих жизней, потом ищут друг друга в следующих воплощениях. И наконец, как человек, воспитанный в протестантском духе, он глубоко и по-детски искренне верил в предназначение, верил, что все, что ни делается в мире, уже значится в планах и замыслах Божьих. А значит, был подготовлен к тому, что случилось, — и тем не менее удивлен. Он недоумевал, почему не может оторвать глаз и мыслей от бледного нежного лица Вероники, от ее мимики и постоянно убегающего от него взгляда.

— Отправляясь в странствие, надо помнить, что, несмотря на все заранее составленные маршруты, карты, намеченные ночлеги, несмотря на случайности и неожиданные происшествия, путь нам определяет Бог. Любые путешествия, начиная с самых незначительных, сугубо приватных — скажем, вы отправились навестить родственников, — и вплоть до грандиозных, заморских, на край света, занесены в скрупулезные, подробнейшие планы Бога. Это Он сотворяет бездорожья, чтобы мы могли проложить по ним дороги, Он обозначает границы, чтобы мы могли их пересекать. Он, словно по рассеянности, оставляет меж вершин перевалы и перебрасывает через ручьи поваленные стволы деревьев. Это Он, пробуждая в нас беспокойство и неудовлетворенность собой, отправляет нас в путь. И поддерживает иллюзию, будто направление выбираем мы сами. Между тем все уже свершилось. Для Бога нет ни будущего,

—

Путь Людей Книги ни неожиданностей, — говорил Маркиз, шагая под жарким солнцем рядом с каретой.

— Это звучит как гимн, — заметил Берлинг.

Если все и впрямь в руках Божьих, то Господь не мог придумать ничего лучше необходимости передвигаться ночью. Темнота, ограниченная общим тесным пространством, сблизила двух мужчин. В те времена мужской дружбе не полагалось быть грубоватой, как это принято сейчас. Берлингу, конечно, нелегко было — пускай и в темноте — снять маску фамильярного, хоть и не теряющего чувства собственного достоинства шутника. Но когда он постепенно разобрался, какие нежные отношения завязываются между Вероникой, Миньон [3], Милочкой — как он ее мысленно называл — и Маркизом, ситуация прояснилась, опасность миновала, и Берлинг отошел в сторону. Вначале ему не казалось, что игра за эту Миньон стоит свеч. Да, она красива и мила, но… Его удивляло, почему Маркиз дарит Веронику таким уважительным вниманием, однако, будто убедившись в правоте приятеля, он перестал — и в мыслях, и вслух — называть ее Милочкой. Взял на себя, сам того не замечая, роль свидетеля при этой паре — свидетеля, который смотрит, видит и одобряет.