Ольга Токарчук - Путь Людей Книги

В окрестностях Брива свернули с главного тракта; теперь карета тарахтела по каменистым дорогам так медленно, что наши путники предпочитали идти рядом, тем более что в конце сентября лето, напоследок разбушевавшись, наслало на них жару.

Берлинг, с ненавистью жителя северного края глядя по утрам на солнце, бормотал:

— Ну вот, наш враг уже встал.

Раскаленный воздух был напоен запахами созревающего винограда и отцветающих трав. В полдень пережидали жару в тени оливковых деревьев. Потерянное время часто наверстывали ночью.

Ночью ехать было приятнее, чем днем. В частности, из-за привкуса необычности. Замкнутые в темном чреве экипажа люди могли следить за движением лишь по перестуку колес. Звук менялся в зависимости от состояния дороги. Недоступная взгляду, она казалась таинственной, бесконечной. Внезапный сбой ритма, когда въезжали на деревянный мостик, будил или вырывал из задумчивости сидящих в карете. Они вздрагивали либо, еще не совсем проснувшись, инстинктивно хватались за стенки, чувствуя себя втиснутыми в раковину, которая, подталкиваемая морскими течениями, катится по дну океана.

Полутьма, мерное покачивание и монотонный стук колес побуждали к откровениям. Беседы легко переходили в монологи. Начинался разговор с простого обмена замечаниями, с незначительных вопросов и не претендующих на глубокомыслие ответов, то есть с поверхности мира. Потом отдельные небрежно брошенные слова невольно — а может быть, подчиняясь закону необходимости, — сквозь поверхностные расселины просачивались вглубь, пока не достигали монолитной скалы личных историй. И тут один невинный вопрос высвобождал лавину слов. В темноте, когда лица спутников лишь смутно угадывались, легко было рассказывать о себе, испытывая приятнейшее ощущение безопасности.

Если, раскрывшись, мы предъявляем чужому взору взрослого человека, это означает, что мы раскрылись не полностью. Взрослые никогда не снимают масок. Только по-настоящему зрелый человек позволяет увидеть в себе ребенка, из которого произрос. Лишь в этом ребенке заключена вся правда о нас, ибо наша правда — одиночество, неприкаянность, утраченные иллюзии, детское ожидание всеобщего интереса к своей персоне. С ребенка начинается мудрец, великий политик, обычный человек… да просто каждый. И чем бы мы потом в жизни ни занимались, мы непрерывно ведем диалог с собою-ребенком.

Вероника по-новому увидела Маркиза, когда тот, еще в Шатору, во время какого-то разговора слегка привстал на цыпочки, чтобы посмотреться в зеркало. Сделал он это скорее всего машинально, однако в разглядывании украдкой собственного лица в холодной зеркальной глади было что-то от беззащитности ребенка, которому еще требуется подтверждение, что он есть. Маркиз тогда предстал перед Вероникой без его всегдашней уверенности в себе, ученой речи и тона человека, не сомневающегося в своей правоте. Ей показалось, что она ухватила конец нитки, которая приведет к тому, что есть суть Маркиза. Идя по нитке, чутко улавливая всякий сигнал, она с каждым днем начинала видеть все больше. Этот мужчина одну за другой сбрасывал перед нею маски и становился все более открытым, а значит — все менее защищенным от холода и жесткости мира. Следовательно, его нужно было защищать, оберегать, согревать словами и дыханием и в конце концов укутать в тепло своего чувства. Вот так подкралась к Веронике любовь.

В дороге она сидела, забившись в угол кареты, и, даже когда принимала участие в разговоре, следила, чтобы ее взгляд случайно не наткнулся на взгляд Маркиза. Она боялась, что этот и слабый, и сильный мужчина перехватит взгляд и никогда уже не отпустит.

К собственному удивлению, Вероника внезапно открыла себя, давно забытую. Несвойственная ей скованность мешала использовать широкий набор приемов куртизанки. Она разучилась быть соблазнительной и кокетливой, обещающе и многозначительно посматривать на мужчину и — не сомневаясь, что пробуждает вожделение, — покачивать бедрами и словно ненароком его задевать. Впрочем, в этом смысле она и не воспринимала Маркиза как мужчину. Скорее он был для нее отцом и ребенком одновременно. А также величайшим мудрецом и величайшим обманщиком.

И потому, впервые осмелившись к нему приблизиться, впервые его коснувшись, она почувствовала себя его матерью или дочерью. У Маркиза от жары и пыли стали гноиться глаза. На одном из привалов Вероника подошла к нему со своим платочком и просто их промыла.