Євген Положій - Мері та її аеропорт

Уйти от него — это убить его. И это — правильно.

Герман — мой последний труп, моя последняя жертва. Его следует закопать глубже, чем остальных. Он самый свежий, он еще пытается выеживаться, не хочет подыхать, он звонит, присылает эсэмэски, пытается вылезти из могилки, стать вурдалаком. Но он рискует получить лопатой по голове и осиновый кол в сердце. Мне кажется, что я его ненавижу. Очень сильно. Он причинил мне столько боли за пять лет, сколько никто не причинил за всю жизнь. Настоящей. Отец не в счет, это карма, я обречена с нею жить. Герман же — всего лишь мужчина.

Я в бешенстве с самого утра. Пыльная машина и сонный охранник на стоянке, ужасное солнце — ну что в этом хорошего? И я мчусь в сторону Симферополя, чтобы повернуть на Джанкой и затем устремиться к вонючему Чонгару, но интуитивно сворачиваю на Судак и Феодосию. И теперь я уже никуда не спешу, кручусь по серпантинам, меня всего просто трясет, а мой дорожный Эллис Купер продолжает тиранить динамики, отрывая головы курицам. Вокруг — сплошные Приветные и Радужные, что за однотипные названия, никакой фантазии, другое дело у меня на родине: «Попівка», «Голубівка», «Пекельне» (Адское, что ли?), «Пізняки», не говоря уже о «Пісках-Удаївських» и «Гей Мóшенке», которую первый раз я прочитал как «Гей Мошóнку». Отдельным пунктом для размышлений стоит поселок под названием «Хейлівщина». Родина Хейли, что ли?

Обед в придорожном кафе не помогает. Злость и головокружение по-прежнему на месте, но через несколько часов я уже вижу этот прекрасный залив. И Карадаг, и гору Волошина, и Хамелеона, и Верблюда, и мотодельтапланы, и планеры — потому что я въезжаю в Планера, потому что я въезжаю в Коктебель, потому что я, наконец, въезжаю! Слишком мало драйва и беспечности, слишком много нервов и суеты. Мне нужен кайф. И мне кажется, что это не только я сейчас еду в машине — рядом со мной, как тройку лет назад, Кот, Котик, Котяра, Кошак драный! Точнее, это я — рядом с ним, а Кот — за рулем своей Шейлы, убитой на всю голову «шестерки» с отличным движком. Мы орем во всю глотку песню за песней, нам хорошо, мы так молоды и так беспечны — и мы влетаем в Планера со стороны Феодосии, чтобы постичь и поиметь их. Желательно, все сразу, можно без хлеба.

Мы хотим разузнать для себя этот новый мир. Может быть, он подходит нам?

Кот останавливает машину на недостроенной набережной, мы спускаемся к подножию какой-то невысокой горы и видим, что слева от нее есть отличное местечко для нашего бивуака. Кот разгоняет Шейлу, и она, меча из-под колес гальку, воя и плача, бедная наша девочка, вползает на место, точнее, мы ее вталкиваем туда. Мы достаем палатку и спальники, уже изрядно потемнело, в соседних палатках, похоже, никого нет, все ушли на Пятак. Кот уже был здесь когда-то, поэтому он что-то знает, поэтому-то мы и здесь, а не в каком-то муфлонском Гурзуфе.

Мы долго ставим палатку. Кругом только мелкие камни и галька, тонкие железные колышки совсем не хотят держаться, да мы и сами-то еле держимся на ногах от усталости. Кот одолжил этот вигвам («фиг вам!») на время у какой-то своей подружки, у него — сложная конструкция, какие-то железки, трубочки, мы ничего не понимаем и вертимся, как пескари на сковородке, хотя вертятся ли они там, может знать лишь человек, жаривший пескарей, и, бесспорно, сами пескари.

Я упрекаю Кота: он, как человек с высшим техническим образованием, просто обязан разобраться с этой чертовой палаткой, на что он отвечает, что установка палатки — вопрос, на его взгляд, скорее философский, чем технический, поэтому мне и карты в руки. С горем пополам, натаскав больших камней, закрепив все веревочки и вставив трубочки в трубочки, мы устанавливаем эту брезентовую лачугу. Я подозреваю, что что-то не так, ибо несколько железок оказываются лишними. «Херня, — говорит Кот из палатки, стоя на четвереньках, натягивая штырями палатку изнутри, — главное, что не падает!» Я с ним полностью согласен. И мы плюхаемся в долгожданную соленую воду, а потом идем на Пятак, прикупив по дороге у татар «Солнца в бокале» в двухлитровой полиэтиленовой бутыли из-под минералки. Мы собираемся прокутить целую ночь.

Уже совсем темно. Коктебель гудит. Он наполнен энергией и жизнью, он совсем не похож на другие крымские курортные города, которые мне доводилось видеть раньше, в нем не ощущается жлобства, здесь совершенно другая аура, мне он нравится, черт побери! «Чувак, ты еще татарской кухни не пробовал!»