Лена Элтанг - Картахена

В девяносто девятом, когда они были там с Паолой, он еще не водил машину, да и денег на аренду не было, так что они поехали налегке и передвигались автостопом, как Бог на душу положит. Однажды в районе Маори их подобрал автобус, где у водителя над головой висел архангел из папье-маше и медный колокольчик. От колокольчика к пассажирам тянулся шнурок, за него дергали, когда хотели выйти, но, когда Паола взялась за шнурок возле придорожного бара, водитель только головой покачал и проскочил его на полной скорости. Маркус подошел к кабине и хотел было постучать его по плечу, но водитель улыбнулся ему в зеркале и показал рукой на корзинку, стоявшую на сиденье для напарника. В корзинке лежали сырная голова, круглый бугристый хлеб и две бутылки с длинными, оплетенными соломой горлышками.

Спустя полчаса автобус остановился на смотровой площадке, повисшей над маленьким пляжем из черного песка. Вода у берега была того самого цвета, о котором Маркус мечтал, разглядывая рекламные проспекты Алиталии. Водитель поделился с ними своими запасами, сказал свое имя, которое они тотчас забыли, помахал рукой и уехал.

Паола достала из сумки складные стаканчики, Маркус посадил ее на парапет, налил ей вина и встал у нее за спиной, придерживая девушку за плечи.

– Если я тебя отпущу, упадешь прямо на пляж. Или в море, если повезет.

– Или на елки, как вражеский парашютист, – сказала Паола, прижимаясь к нему, железная шпилька в ее закрученной в бублик косе царапала Маркусу подбородок.

К вечеру они оказались в Церцано, где палатку удалось поставить в сосновом лесу, так что волосы Паолы долго еще пахли смолой и хвоей. Перед тем как двинуться дальше, он вымыл своей женщине голову, поливая из фляжки, а потом заплел ей дюжину мокрых косичек.

Они стояли на дороге, ожидая того, кто подбросит их до города, и первый же водитель остановился, посадил их в кабину грузовика и всю дорогу рассказывал, как священник в его деревне давеча отрубал драконий хвост, то есть останавливал оползень. Снесло виноградники, поползла и сама гора, сказал он, а вместе с ней скотина, змеи, скорпионы, так что спать мы ложились в ботинках, только заслышим шум, выбегаем из дома. В церкви выставили образа наружу, а люди надевали терновник на голову и молились: «Сжалься и смилуйся, Иисусе Назарейский!» И вот, недели не прошло, как земля перестала двигаться. Правда, у моего соседа дом так и остался висеть над пропастью.

– А в хлопушки стреляли? – деловито спросила Паола. – Иисус Назарейский хлопушки очень любит. Еще можно лампадку в терновник продеть и за дверью вывесить.

– Про хлопушки не слышал. – Водитель покосился на нее с уважением. – А вот корова у меня хворала, так ее небесным камнем и квасцами вылечили!

Утром он проснулся от запаха горелой арабики – в комнату зашла жена хозяина мотеля, дебелая южанка с целой копной пружинистых черных волос. Сквозняк размашисто хлопнул дверью, Маркус понял, что забыл закрыть окно, и решил, что хозяйка устроит ему разнос за дождевую лужу на паркете. Но женщина подошла к окну и ловко закрыла створку одной рукой, удерживая в другой тяжелый медный поднос:

– В мотеле, кроме вас, никого, синьор, вот я и решила не накрывать в столовой, проще принести вам завтрак в номер. Даром, что ли, сегодня начало Великой недели.

– Ах да, я совсем забыл. – Он приподнялся на подушках и позволил поставить поднос себе на колени. Под простыней он был голым, и это было заметно, как ни садись.

– Патриарх Иосиф продан своими братьями в Египет, а бесплодная смоковница проклята. Вчера я была у мессы, а потом испекла сладкий голубиный хлеб.

Кофе показался Маркусу остывшим, но он благодарно кивнул. Разговоры о смоковнице его развеселили, суровый хозяйкин голос никак не вязался с ее голыми сахарными плечами и выразительным ртом. Он выпил кофе залпом, разломил булку и принялся намазывать масло, надеясь, что хозяйка скоро уйдет. Нужно было поддерживать разговор, и он спросил:

– Синьоре приходилось бывать в «Бриатико»? Я слышал, это старый георгианский особняк на обрыве, на редкость красивый, собираюсь сегодня поехать посмотреть.

– Да что там осталось от этого особняка! Все лопухами заросло с тех пор, как досталось безголовым грекам. – Хозяйка усмехнулась и присела на подоконник, протерев его подолом фартука. Платье на ней было шелковое, желтое, крепко стянутое под грудью витым шнурком. Маркус понял, что уходить она не собирается, и намазал маслом вторую половину булки. – Вот раньше да, народ толпами ездил любоваться, только там стена была высотой со слона, много не увидишь. Старая хозяйка давно умерла и отписала холм какому-то монастырю на Кипре. Я помню, сколько было шума, когда об этом узнали.