Добрица Чосич - Время смерти

Сбежала к воде и вошла в мутную реку. Острый холод резанул по коленям, стал подниматься выше, к бедрам, сжал их, достиг груди; впереди стремнина, вода подмывает песок под ногами, надо плыть, но тут ее охватил ужас, и она вдруг оглохла, услыхав протяжный свисток поезда, входившего на станцию. Она окаменела; река яростно бросилась на нее, выкусывая гальку из-под ног, цепляясь за сорочку, рвала за бедра, утягивала в себя. Только сердце барахталось на речной поверхности. Морава перевернулась вместе со своими берегами, ивами и тополями и потекла к горам, круто вверх, раздирая продолговатое небо, упавшее на тополиную поросль. Наталии кое-как удалось выбраться из воды, и она села на берегу. Снова раздался свисток паровоза и утонул в шуме реки, прегражденной запрудой. Как мокрый листок, прижалась она к берегу.

— Это судьба, — чуть погодя вслух сказала она. Потому и с поезда она сошла летом в Лапове. Потому и сегодня утром появился мертвый младенец, чтоб преградить ей путь. Зубы у нее застучали. Застучали и от чувства унижения перед рекой и желтыми плавающими по ней тыквами.

Когда над водой и у нее над головой закружили вороны, спасающиеся от гула колоколов преровской церкви, она сняла с себя мокрую сорочку и не спеша натянула на голое тело кофты и юбки.

Сквозь удушающий сон услыхал Иван крики и шум, осознал, что приехали в Ниш мама и папа. Снова патриотическая сцена. Он не желал сейчас никого видеть. Свернулся клубочком под шинелью и остался лежать, в то время как другие выскакивали из вагона, окликали друг друга, обнимались с родными и знакомыми. Тревожный отрывистый гул голосов, отражаясь от перрона, засыпал его. Что, только он один лежит в вагоне? Нет, за спиной он различал дыхание Богдана. Он был благодарен ему за эту защиту. Что бы он делал, не будь его рядом? Только бы их там, на позициях, не разлучили. Если это произойдет, он просто перебежит к нему в роту. Его душило какое-то смутное чувство, заключавшее в себе не только боль, стыд и раскаяние после вчерашнего вечера. Он услышал свое имя. Это она, мама. Ее сдавленный, обрывающийся голос вызвал у него боль. Папа, конечно, и сейчас преисполнен своего строгого достоинства. Несколько мгновений он ничего не мог понять в вихре слов и смеха. Неужели возможно, чтобы сейчас кто-то смеялся? И опять услышал свое имя. Это Бора Валет звал его. Нет, ему я не стану отзываться. Если я произнесу хоть одно слово, то разрыдаюсь. — Несколько человек звали его одновременно. Кто-то пробирался по вагону, схватил его за плечи, встряхнул:

— Тебя мама ждет, Кривой! Ты что? Мы в Нише.

— Мы уж однажды простились. Именно здесь, в Нише, — проворчал он и, поднявшись, перескочил через Богдана, который теперь остался в вагоне совершенно один. Хорошо, что он с головой накрылся шинелью и не смотрит на него.

— Прости, сынок, что я тебя разбудила.

Она сказала это очень тихо, с дрожью, прижатая к вагону.

А он где-то очень высоко, в каком-то облаке, и не видно его глаз. Она звала его:

— Я принесла тебе теплое белье, носки. Все, что вам сейчас нужно.

Она говорила еще что-то, но он не слышал; все это звучало где-то далеко внизу, на уровне его башмаков.

— Никаких сладостей я не возьму на фронт!

Он спрыгнул на перрон и горячо обнял мать.

А у нее не было силы даже пошевелиться. Она еле держалась на ногах, почти лишившись сознания под тяжестью тела своего ребенка, младенца, отрока, юноши, сына, уходящего на фронт.

Он почувствовал слабость матери и отпрянул от нее. Смущенно посмотрел на нее, и вдруг его озарило: как она прекрасна, моя матушка.

Она оперлась рукой на стенку вагона и опустила глаза на его грудь, на большое пятно от вина на куртке, разглядела еще какие-то пятна; постарел, подумала она. Постарел, очень постарел. За две недели, что она его не видела, постарел.

— Дожди, скоро снег выпадет, — шепнула она.

— Ты мне очки принесла? — Он оглядывался, не видя отца. — Где папа?

— В Крагуеваце ждет тебя с очками. Ночью я получила телеграмму. Ты знаешь, что Валево взяли? И Милена с госпиталем осталась в городе? — Она смотрела ему прямо в глаза. И ты уходишь — этого не произнесла.

— Разве она могла поступить иначе? — И прикусил язык, боялся, что у нее потекут слезы. Если она заплачет, он убежит в вагон. Он перевел взгляд на плотную колеблющуюся толпу, окружавшую их и прижимавшую к вагону. Ни разу до этой минуты ему не приходило в голову, что Милена может погибнуть. Неужели он даже не подумал об этом?