Добрица Чосич - Время смерти

— Гнусен, отвратителен наш тыл! И что еще происходит?

— Ужас, сынок. Все укладывают вещи, собираясь бежать.

— А ты?

— Неужели ты, Иван, считаешь, что я могу бежать из Сербии? Волочить чемоданы, мешки, спасать самое себя в такое время?

— Не все пропало, мама. Не все. Это в тылу потеряли веру. Там грязь и мерзость. Ничтожества, отбросы. Если бы родина состояла из одного тыла, ей немедленно следовало бы изменить. — Он с отвращением сплюнул.

Прежде она не замечала, чтобы он так плевал. Почему он меня таким образом утешает? Она догнала его, пошла рядом, касаясь плечом; она всегда испытывала чувство гордости, когда шла по улице рядом с сыном, который был намного выше ее. Стройный, высокий. И вот его грудь пронзят штыком. В темноте она плохо видела его.

— Что ты сказал, Иван?

— Я счастлив, что иду в бой. Клянусь тебе, мама, счастлив. Я не разыгрываю национального героя, клянусь жизнью Милены. — Он повернулся к ней, посмотрел в глаза: зеленые слезы. Какие глаза у моей мамы! — Что ты там шепчешь?

— Я верю тебе, сынок. — Она нашла в темноте его руку, крепко сжала. Всеми сосудами, всем сердцем ощутила силу его ладони. Она не понимала, что он говорил. За спиной у них гремела песня. — Бездушно сейчас петь, Иван. Это словно встреча свадебной и похоронной процессий. — Огрубели у него пальцы от винтовки, но такие же длинные, как у Вукашина. Рука у него отцовская. Только бы поезд не пошел.

— Если мы, кто умеет мыслить, если тысяча триста двадцать один студент и гимназист, сколько нас в этом поезде, если мы не признаем поражение, значит, Сербия не погибла.

— Ах сынок ты мой простодушный, — шепнула она погромче, потеряв осторожность, и раскаялась, умолкла. Его дыхания не слышно, только рука у нее в ладони. — Я понимаю, очень трудно сейчас провести границу между глупцами и мудрецами. Между трусами и патриотами. Не нужно говорить об этом.

— Это сейчас лучше всего понимают подлецы. Я еще раз тебе говорю: я воистину верю, что к нашей судьбе не имеют никакого отношения ни правительство, ни Верховное командование, ни даже война. Наша судьба предопределена неким высшим законом. И никакой роли не играет, что швабы перешли Колубару. Вот так, мама.

Прислонившись к будке стрелочника, она глубоко вздохнула:

— Ты говоришь какие-то странные и чужие слова.

— Я из самого сердца произношу их, мама. Посмотри на меня.

Ее глаза скользнули по его лицу.

— Сынок, я ужасно несчастна. Нет, это даже не несчастье. С тех пор как Вукашин уехал с Пашичем в Валево, все эти восемь дней я не спала даже восьми часов. Я не понимаю, зачем я до сих пор жила, я словно вижу во сне нашу жизнь до войны. А настоящая жизнь — это война, вот это, сегодняшнее. — Она закрыла лицо ладонями.

Он был потрясен ее шепотом и ее словами. Он приблизил к ней свое лицо; ее пальцы чувствовали его дыхание.

Она отняла их, жадно смотрела на него, вбирая в себя его облик: мой, он мой, мой сын!

Теперь он видел, как страдание углубило ее глаза, опалило тонкое, нежное лицо. И не только тревога за его судьбу и за судьбу Милены тому причиной.

Он посмотрел на вокзал: дежурного не было видно, отправления нет, пока. Шум голосов и песня с перрона разносились по долине.

И он положил руки ей на плечи; она знает о том, во имя чего он должен погибнуть. Только она его не обманет.

— Ты в самом деле не понимаешь, зачем ты жила до сих пор?

Она подбирала слова, искала такие, чтобы не вызвали у него печали.

— Внезапно, вдруг мы лишились всего. И остались абсолютно одни, Иван. А быть одному — это единственное несчастье, которое не проходит бесследно для души. Оно в ней остается.

— Чья это мысль, мама?

— Разве это мысль?

Они молча смотрели друг на друга, узнавая себя.

— Вокруг тебя всегда было много людей. Самых разных, веселых. Прости, что я говорю об этом. Я не любил твое окружение.

— Я не упрекаю тебя за это, сынок. И твоего отца тоже не упрекаю. Вы, мужчины, не знаете, ни кто вас рожает, ни кто вас любит. Вы хорошо знаете только того, кого вы ненавидите. А еще лучше того, кто вас ненавидит. Когда ты вернешься после войны… — Она умолкла, руки у нее повисли, она отошла от стены этой будки и устремила взгляд куда-то в низкое, угрюмое небо, замкнувшееся навсегда.

— Что будет, когда я вернусь после войны?

— Ты сам скажи, сынок. Я хочу услышать это от тебя.

— Что будет, когда я вернусь после войны?! — воскликнул он, снимая очки и вытирая лоб. — Да, что будет, когда я вернусь после войны? Не знаю. Не вижу. Собственно говоря, то, что я вижу после войны, такое маленькое и незначительное. Ради такого будущего я бы не пошел воевать. Я бы стал дезертиром.