Олег Суворов - Красотки кабаре

Согласно условиям перемирия, оно вступало в силу лишь после того, как Франция подпишет аналогичный договор с германским союзником – Италией. Франко-итальянское перемирие было подписано два дня спустя, 24 июня, в 7 часов 35 минут вечера. Через шесть часов французские войска прекратили сопротивление, которое, в отличие от четырех лет Первой мировой войны, на этот раз. продолжалось всего шесть недель!

В день подписания капитуляции Франции из гавани Бреста отплыл почтово-пассажирский пароход «Бретань». Двухтрубное, средних размеров судно, водоизмещением около 5 тысяч тонн, было построено в 1914 году и могло развивать скорость до 15 узлов. Три палубы, четыре водонепроницаемые переборки, пара винтов, бронированное почтовое отделение, ресторан с танцевальным залом и два салона. Пятьдесят пассажирских кают первого класса и двести – второго располагались на двух этажах, вдоль которых тянулись длинные коридоры, сообщавшиеся между собой и с остальными помещениями парохода с помощью трапов и грузовых лифтов. Сорок человек экипажа и свыше трехсот пассажиров направлялись в Мексику.

В одной из одноместных кают второго класса сидел пятидесятилетний седовласый мужчина с печальными усталыми глазами. Сергей Николаевич Вульф, одинокий русский эмигрант, проживший почти двадцать лет в Чехословакии и Франции, держал на коленях сборник рассказов другого русского эмигранта, который первым из русских писателей стал Нобелевским лауреатом, – Ивана Бунина. Сейчас Вульф в очередной раз перечитывал свой любимый рассказ – «Солнечный удар».

Сороковой год двадцатого века – война в Европе, жесточайшая диктатура в России и полная неизвестность в будущем. А в рассказе этот век только начинался. Целый день светило яркое августовское солнце и неторопливо шлепал колесами по воде допотопный пароходик, подползавший к волжской пристани уездного русского городка.

Пролетит всего несколько лет, и тишину российской провинции распугают торопливые пулеметные очереди и бешеные налеты конницы. И заполыхают деревянные усадьбы, и в свете их зарева будут раскачиваться повешенные на базарной площади, а голодные, одичавшие собаки станут раскапывать свежую землю братских могил.

Но пока этого никто не знает, и молодой поручик под руку с прелестной дамой – они познакомились на пароходе в этот же день – торопливо сходят по трапу в ночную тишину заснувшего городка, берут извозчика и едут в гостиницу. Оказавшись в прогретом за день номере, они немедленно бросаются в объятья друг друга, но в их безумно-счастливых ласках и исступленно-задыхающихся поцелуях уже ощущается свинцовый привкус бесконечности, когда приходится жить одной минутой, не имея ни малейших надежд на повторение самых прекрасных мгновений жизни…

На следующее утро дама, имени которой он так и не узнает, продолжит свое возвращение к мужу. Поручик, находившийся в какой-то прострации, проводит ее на пристань, безмятежно поцелует и лишь после своего возвращения в гостиницу внезапно осознает, что он потерял. Весь день он будет дожидаться следующего парохода – раздавленный своим горем, обезумевший от внезапно нахлынувшей любви и чувствующий себя постаревшим сразу на десять лет.

Обыкновенный рассказ о необыкновенном чувстве. И теперь так несложно представить себе дальнейшие судьбы его героев, соединившихся лишь на одно, невероятно счастливое мгновение. Россию захлестнет «сумасшедшая, бешеная, кровавая муть», поручик погибнет под буденновскими шашками, а дама, оказавшись в эмиграции, будет вынуждена торговать собой. Тяжело ощущать железное движение жерновов истории, перемалывающих самое драгоценное – судьбы. В тревожные эпохи чувства обостряются и утончаются, поэтому так легко бьется хрупкий хрусталик счастья. Но что такое тревожность времени перед мистическими тайнами Вселенной?

За стеклом иллюминатора уже сгустились сумерки, придававшие океанским волнам вид мрачной бездны. Откуда-то с вышины, из бесконечно далеких миров, звезды подмигивали своими холодными и мудрыми глазами, словно ободряя маленькую беззащитную планету, отважно совершавшую свой неведомый путь среди черной пустоты Вселенной. И посреди этой планеты сейчас медленно движется крохотный искусственный островок, в круглых иллюминаторах которого горит теплый свет и притаилась томительная надежда.

Бунинский поручик был счастлив хотя бы одну ночь, но может ли он, Вульф, сказать о себе то же самое? От этой пронзительной мысли ему вдруг стало особенно невыносимо собственное, многократно проклятое одиночество.