Григорий Терещенко - Медсанбат

Вдруг в окружении раненых и водителей Павел увидел немецкого лейтенанта. Он стоял, побледневший, и смотрел куда-то в сторону. Лейтенант, не помня себя, бросился к нему, схватил за горло. И тут же услышал:

— Лейтенант, это же пленный!

Шевченко оглянулся. Возле него стоял Борис Николаевич Уралов.

— Пленный! Пленный! Это фашист! Его пристрелить мало! — бросил с негодованием Павел и пошел прочь. Если бы не Уралов, кто знает, чем бы все это кончилось.

Тут он услышал голос Комаревича. Тот обращался к Уралову:

— Может, вместе, в одной могиле их похороним? «Значит, умер и ее муж — артиллерийский командир».

Это заставило Павла остановиться.

«Нет, нет! — подумал Шевченко. — Надо немедленно сообщить матери. Она похоронит дочь в Андреевке».

— Выходит, у нашего лейтенанта мало выдержки, — услышал Шевченко осуждающий голос Ивана Копейкина. — А тогда на меня накричал...

«Ишь ты, осуждает! Эх, Копейкин, Копейкин! Знал бы ты, что творится у меня на душе. А впрочем, он прав: но выдержали нервы... Все-таки нельзя так распускать себя. Я воин, командир. Надо сжать кулаки, стиснуть зубы», — уже осуждал свой поступок Павел.

Полуторка остановилась у дома, где размещался приемно-сортировочный взвод, и Шевченко, не заходя к себе, побежал в терапию:

— А Алена где? — спросил он, остановившись на пороге.

— Уехала в штаб дивизии, — заранее делая сочувственное лицо, сказала Снегирева. — Совсем уехала ваша Аленка.

— Шутите, Алла Корнеевна!

Снегирева на секунду скосила на него глаза, потом уверенно произнесла:

— На полном серьезе.

— А она письма или записки не оставила?

Алла Корнеевна пожала плечами.

«Травинский все-таки добился своего, — думал Шевченко. — Надо Уралова найти. Он должен быть в курсе».

Едва Шевченко зашел к Уралову, как сюда следом вбежал Горяинов, он только что вернулся из операционной.

— Сколько людей теряем! — возмущался он. — Нам же до Берлина надо идти. Ну, самолетов, танков, душек наделаем. А людей! Людей где возьмем?! Надо же что-то предпринимать!

Его мрачные мысли были прерваны коротким замечанием Уралова:

— Об этом тоже думают. Не хуже нас с тобой.

— Думают, думают... —поморщился Горяинов. — Я сегодня восемнадцать прооперировал, половина из них в бой уже не пойдет.

— Но война же сейчас! Наступаем ведь!

— Война! Чтобы убить человека, сколько разной техники создали! А чтобы спасти человека, что нового поступило? Ничего...

— Тяжело сейчас, сам знаешь... Со временем и медики получат все необходимое...

— Куда откомандировали Шубину? — спросил Шевченко Уралова, как только Горяинов угомонился.

— В штаб дивизии, — ответил Уралов. — А оттуда куда — не ведаю. Только ее командировка не похожа на другие. Может, для выполнения специального задания. А может, в тыл забросят...

— Она что, радистка?

— Медсестры там тоже нужны.

— Но почему Шубину?!

— Значит, больше подошла. Комбат с Рахимовым подбирали. Может, Рахимов лучше знает, куда Шубину направят для прохождения службы.

— А где находится разведотдел армии?

— Под Старицыном, кажется. Я могу уточнить...

«Значит, в разведку, — горячился Шевченко, шагая во взвод, — Но почему ее? Может, тут Травинский и ни при чем. Просто она подошла лучше по другим соображениям. Знает хорошо немецкий язык, отлично ходит на лыжах».

Вечерело. Во дворе Павел увидел три автомашины, возле которых хлопотали водители, готовя их в рейс. У двух уже стелился сизый дымок отработанных газов. Значит, все в порядке. Шевченко сейчас пойдет и напишет Аленке длинное письмо. Адрес узнает.

— Возьмите еще хоть одного раненого, — упрашивает врач Наталью Трикоз.

— Ну куда ж его? Завсегда с перегрузкой ездим...

Шевченко кивнул Трикоз, мол, возьмем.

А на плащ-палатке уже несли лейтенанта с перевязанной головой. Он лежал на спине и глухо стонал.

— Ну ладно, давайте, — сказала Наталья. — Трошки потеснитесь, товарищи!

Фирсанов недовольно пробурчал себе под нос, сел в кабину. Шинель на нем вымазанная, висит, как на вешалке, никакого вида.

Раненые потеснились, и лейтенанта положили на солому в середине. В изголовье на корточках приспособилась Наталья. Машина тронулась и стала набирать скорость. После каждой встряски лейтенант охал. Стоны его доносились даже в кабину.

— Потерпи, родной, — ласково приговаривала Наталья. — Еще трошки. Шесть километров — пустяки!

— Побыстрей бы!