Григорий Терещенко - Медсанбат

Вылезли еще двое.

— Анка, помоги Титову, — командовал Комаревич. — Забирай документы. А может, того, пуговицы отчекрыжишь как у того химика... Только смотри, нужное не чикни, как оно по медицине-то, значит, называется...

— Вы такое сморозите! — возмутилась девушка.

«Это девчата ему рассказали, и надо было мне проговориться!»

— Комаревич, — вмешалась Снегирева, — не распускайте язык. Что-то за вами этого раньше не наблюдалось

— Так, Алла Корнеевна, то было, значит, раньше. Теперь мы наступаем. Смотрите, сами, значит, сдаются.

«Эти немцы совсем не похожи на тех пленных, которых мы видели в тылу, — рассуждал Титов. — Те были самонадеянные. А это совсем другие, наверное, тыловики»

А немцы один за другим вылезали.

— Одиннадцать, — считала Аленка.

— Какие-то мирные немцы, как телята, — не выдержал Титов.

— Это они сейчас, значит, мирные, когда им всыпали, — возразил Комаревич.

Пришел лейтенант-артиллерист с двумя бойцами.

— Смотри, немцы! — удивился лейтенант. — Вот это маскарад!

— Какой маскарад? — не понял Комаревич.

— Да это наш лейтенант всегда так говорит, — сказал артиллерист.

— Одиннадцать, — пересчитал лейтенант.

— Кто стрелял? — спросила по-немецки Снегирева.

— Обер-ефрейтор, — вскинул голову пожилой тощий немец и указал на подполье. — Мы ему... капут... Он фашист.

— Убили сами, — сказала Снегирева.

— Капут! Капут! — загалдели немцы.

— Тащите его сюда! — приказал лейтенант. — Вдвоем лезьте. Что уставились? Шнель! Шнель!

Немцы поспешили в подполье. Прошло всего несколько секунд, как они вытянули мертвое тело обер-ефрейтора.

— Значит, капут? — сказал лейтенант, кивнув на убитого.

Одиннадцать немцев, но считая убитого обер-ефрейтора.

— Этого закопайте, — распорядился лейтенант, — а этих вшивых мы уведем к себе. Хорош улов! Спасибо, девчата! От лица службы объявляю благодарность!

— Смотри, командующий нашелся, — вдогонку бросила Широкая. — Благодарит. А брать фашистов не спешил. С пленными-то оно легче справляться!

— Широкая! — оборвала Снегирева.

— А че, я молчу, как карась. Ой, девочки, а я, по правде говоря, испугалась, когда услышала выстрел. Сердце в пятки ушло.

— Даже не верится, что немцы, — сказала Снегирева.

— Скоро они все, значит, такие будут, — уверенно сказал Комаревич. — Гоним!

— Титов, — обратился Комаревич, — ищи, значит, лопату. Зароешь фашиста.

Алла Корнеевна вынула из портсигара «Беломор», с наслаждением закурила.

Борщево — обычное село, каких немало в Калининской области. А знаменито своими борщами.

Шевченко с Фроловым обосновались на постой у пожилой женщины, в небольшой избушке. Иного выбора у них, кстати, и не было. Подобротнее отведены для раненых. Из хозяйства у тетки сохранились три белые курочки. Во дворе бегала на цепи черная собачонка, которая ни на кого не лаяла. Да еще ласковая серая кошка. В первый же день тетка Меланья угостила их борщом. Павел, отхлебнув несколько ложек, стал хвалить, а хозяйка добрыми глазами смотрела на него. И не просто расхваливал, как водится, борщ действительно был вкусный.

— Такой борщ, — сказал Павел, — варила моя мать.

— Когда-то, рассказывают, здесь поселились украинцы. Они и научили наших женщин варить борщи, — улыбнулась хозяйка. — Я каждый день буду вас борщом кормить.

В избу попросилась кошка, прошла к печке, села и начала «умываться».

— Кого-то бог в гости несет, — сказала хозяйка, — Может, мои пораненные после госпиталю навестят?

— Аленку намывает, — шепнул, улыбаясь, Фролов.

Шевченко и Фролов быстро привязались к этой доброй женщине. Казалось, что и хозяйка была довольна ими, часто называла их сынками. Ее двое сыновей и муж были на фронте. От них вот-вот должны поступить весточки. Напишут, если живы, потому что в сводке Совинформбюро в числе освобожденных упоминали и Борщево. Фотографии мужа и сыновей висели в большой дубовой лакированной рамке на стене. И когда садились за стол, им казалось, что вся семья Меланьи в сборе.

Хозяйка ничего не жалела для них, то капусту раздобудет, то попросила открыть бурт картошки.

Фролов тоже старался угодить ей: то воды принесет, те наколет дров.

За свою приняла она и Аленку.

— Вот и невесточка наша пришла, — говорила тётка Меланья.

Аленка забегала только вечером. Обычно вместе с Павлом они исчезали из избы.

Сегодня Аленка прибежала утром.

— Павлуша, — сказала она, не раздеваясь, — сегодня ночью к нам привезли тяжелораненого командира-артиллериста, лейтенанта.