Николай Горбачев - Битва

Потерянный, сникший, не глядя теперь на Бородина, сидел Умнов.

— Что же мне делать? — тихо и раздумчиво проговорил он. — Что делать? — повторил беспокойнее. — КБ, люди, задел аппаратуры на миллионные суммы…

«Ну вот, счастливая возможность!» — екнуло у Бородина, и он веселее усмехнулся:

— Ну, у нас не капитализм, банкротств, слава богу, не бывает, в долговую яму не сажают…

— Но отвечать-то надо перед народом, Виктор Викторович!

— Вам не придется! Вы свое дело сделали.

— Я-то ладно, а вот кто допустил накладки, научно-тематический разброд, кто не обеспечил генеральной научно-технической программы, чтоб накладок не получалось?..

Потемнел разом Бородин, набрякли, чуть сплыли вниз щеки, и, когда заговорил, голос похолодел, чуть вибрировал:

— Замахиваетесь, однако! Научно-технический прогресс хотя и планируется — стремимся к этому, ясно, — но не мне вам объяснять: всего тут не учтешь, так что… — Приглушая голос, даже выдерживая паузу, сказал мягче: — А что делать?.. И «Меркурию» дело найдется. В строю «Щита» — по тем ракетам, которые пройдут заслон. Подчищать, последний лоск наводить — задача высокой чести…

Странной, неожиданной для Бородина оказалась реакция Умнова: его будто кольнули, он покраснел, краснота проступила через загар, злым огнем полыхнули глаза.

— Подчищать?! — еле выдавил. — Подчищать? — громко выдохнул, будто внутри прорвалась мембрана. — Это решено? Уже окончательно? Так понимать?..

Лишь секундная растерянность коснулась Бородина, но он тут же подумал: «Ничего, в конце концов охлаждались и не такие!» И, будто ничего не произошло, с обезоруживающей простотой улыбнулся:

— Э, нервы, Сергей Александрович! Думал, Шантарск укрепляет их…

Умнов поднялся с кресла, что-то резкое, петушиное — нахохленность перед дракой — сквозило во всем его виде.

— Не в нервах суть, а в деле, Виктор Викторович… Вы скажите: сами-то верите в «Щит»?

— Ну знаете… — замялся от неожиданного вопроса Бородин, сразу почувствовал — стало неуютно, не по себе, будто его стянули невидимой кольчугой, внутри родился сухой морозец, и Бородин взглянул строго: — Если хотите — да!

Они смотрели друг на друга молча: Умнов будто впервые видел перед собой Бородина и медленно, как бы в удивлении и напряжении, осмысливал то, что услышал, и это осмысление для него было горьким и трудным; Бородин же — с тем сухим морозцем, крепчавшим в нем, от которого чувства и мысли тоже осязаемо жестчели, смораживались: «Охладишься, постой… К лучшему, что услышал правду. К лучшему!»

Медленно же и в удивлении Умнов подтолкнул очки, голос прозвучал отчужденно:

— Понял вас… У министра Звягинцева такое же мнение?

— Не знаю… Его надо спросить.

Умнов шел по коридору к министру. Теперь, после разговора с Бородиным, ему было яснее ясного, почему Звягинцев не стал подписывать телефонограмму: просто им не до встречи с ним, а может, его присутствие здесь и невыгодно по каким-то неведомым соображениям.

В голове не было ни одной даже завалящей мысли, не то чтобы серьезной, нужной к столь важному разговору, какой предстоял всего через несколько минут. Ему было понятно, откуда такое состояние: ночь провел почти без сна, только в полночь, и то, верно, всего на час, задремал, проснулся и после до утра так и пролежал с открытыми глазами. Наконец, этот разговор с Бородиным, только что состоявшийся и поставивший все на свои места. На свои места…

Тогда, ночью, в бессоннице, мысли его взлетали с вулканической взрывчатостью, теперь же Умнов, хотя и принял решение зайти к Звягинцеву, шел без желания, лишь по одной необходимости, с усталостью в ногах и пустотой в голове; казалось даже, что ночное бдение и ночные взрывчатые мысли — это все было и не было. Теперь жило одно, словно в каждой клетке тела растворившееся ощущение: над «Меркурием» нависла опасность, все рушится, все летит прахом. И уже в коридоре вдруг остро поняв, что Звягинцев ничего другого ему не скажет, не добавит к тому, что открылось там, у Бородина, шел медленно, оттягивая невольно этот миг встречи со Звягинцевым, потому что с каждым приближавшим его шагом к кабинету впереди, в закоулке коридора, сильнее, ощутимее было предчувствие беды, катастрофы. И он совсем замедлил шаги, увидев слева впереди лаком блеснувшую дверь в приемную, медный, отшлифованный шар ручки, но оглянулся, обожженный: еще чего, увидят его растерянность перед министерской дверью! В закоулке никого не оказалось, и он мысленно ругнул себя за слабость.