Николай Горбачев - Битва

В возбуждении, легкими приливами и отливами гулявшем в нем, подступавшем к сердцу щекотным теплом, Бородин, войдя в свой кабинет, небольшой, квадратный, строгий и сдержанный по обстановке — он и тут придерживался правила: лучше переборщить в скромности, чем выпятиться, выставиться, — не сел за стол светлого дерева, а принялся ходить вдоль стены, меряя неслышными, но возбужденными шагами паркетный пол; он знал, что какое-то время ему нужно так походить, оставшись наедине с собой, взвесить и понять, все ли в норме, так ли вел себя, не допустил ли накладок в самых глубинных, не лежащих на поверхности, нюансах. Он медленно, будто включив диктофонную запись, повторял в памяти весь тот, в конце совета, диалог между Звягинцевым и им, случившийся естественно, вернее, естественность диктовал Бородин, хотя никому, кажется, такое и в голову не пришло…

— В конце концов, мы тут, в министерстве, можем хотя бы себе объяснить, что же такое проект «Щит»?

— Заманчиво, Валерий Федорович…

— В чем? В чем видите эту заманчивость?

— Вы знаете… Проект Горанина предполагает использование для борьбы против ракет уже имеющиеся стратегические ракетные комплексы. Преимущества: не нужно строить особые, самостоятельные противоракетные комплексы — только какие-то частичные дополнения плюс создание системы дальнего грубого радиолокационного предупреждения ракетного нападения…

— Н-да, сказочный сюжет…

— Фигурально, Валерий Федорович, потребуются две кнопки. Одна при нужде заставит ракеты сработать по наземным объектам, другой же кнопкой можно послать уже имеющиеся стратегические ракеты навстречу стратегическим ракетам противника, создать, иначе говоря, воздушный щит, заслон…

— Легко сказать… А мы считали? Физически и технически это осуществимо? Глупость. Нонсенс, как сказал бы Борис Силыч Бутаков.

— Всякий значительный проект — знаете! — поначалу содержит глупости. Обязательно, в одном случае больше, в другом — меньше… Но глупости отсеиваются, отделяются со временем, как пустая порода. Закон! Если бы все сразу в чистом виде, мы бы, Валерий Федорович, без работы…

— Не остались бы! Общество определило бы другую работу, главное, чтоб с государственной пользой… А вот тут — не всегда… Не всегда! Надо проверить и исследовать техническую состоятельность «Щита». А то уже скоро год «Меркурий» в подвешенном состоянии — юбилей можно отмечать.

— Подвешенное состояние «Меркурия» тотчас кончится, как только будет принят комплексный проект «Щита».

— То есть? Комплексный?..

— «Меркурий» может войти в комплексную систему. Задача — подчищать остатки после «Щита». Всегда же возникает нужда подчищать…

Он, Бородин, сказал это тогда на легкой философско-минорной ноте, точно желая подчеркнуть полемичность, неоднозначность возможного решения: я так вижу, так предлагаю, я, если хотите, на том стою, но вы должны понимать…

Что ж теперь, перебрав в памяти весь диалог в деталях, до мельчайших подробностей, до оттенков голоса, взглядов, до еле приметных ответных движений, он с удовлетворением, уже привычно, уверенно затормаживая остаточную взбудораженность, подумал: «Не-ет, все, выходит, аккуратно, не погрешил против правила, нет!»

Теперь, когда все, казалось, встало на свои места, когда пришло осознание, подкрепленное анализом и логикой, что не погрешил, он даже остановился возле стола, точно в удивлении, еще как бы не веря явившемуся выводу, побарабанил рассеянно пальцами по столу, усмехнулся: «А он смешон и наивен с этой постоянной и навязчивой идеей государственных интересов, высоких материй, с поиском ответов: зачем, ради чего?.. Стареет! Потому что стареть — не значит утратить только физическую силу, не значит! Другой и в молодом возрасте безнадежно стар. Вот так! Навязчивость идей тоже признак…» Оборвал себя, не то чтобы испугавшись крамольных мыслей — просто не хотелось об этом дальше думать.

Автоматически присев к столу, еще находясь всеми помыслами, всем существом в том разговоре в кабинете министра — пусть и не было уже прежней взбудораженности, она улеглась, — думая о том, что все в их диалоге вышло аккуратно, Бородин, однако, почувствовал, как под сердцем слабо шевельнулось неосознанное беспокойство… Откуда оно?

Он отмахнулся, подумав: так, верно, ерунда какая-то; через минуту мысли его переключились на другое — вспомнил о Горанине. Вместе учились, правда, Горанин шел на курс раньше, дружба их не связывала ни в те студенческие годы, ни позднее, тем более что пути их после института сразу же и разошлись, не соприкасались потом даже в малом: Горанин получил назначение в Испытательную лабораторию реактивных двигателей, или просто в ЛИРД, а он, Бородин, на авиазавод — «толкать», как у них это называлось, практику. Там, в ЛИРДе, у Горанина что-то было в те ежовские времена, краем уха Бородин слышал, будто бы даже как-то связанное с Бутаковым Борисом Силычем.