Николай Горбачев - Битва

А вот — строгий, как бы вздымающийся вверх брус из розового туфа, отсвечивает тускло, будто в бесконечной скорби источая эту сумрачно-печальную, росяную пленку, и скупая надпись: «Прончук Глеб Сергеевич…» Дата рождения и дата смерти — пятьдесят восемь лет, моложе его, Янова, и тоже, как и Воскобойников, генерал-лейтенант, но артиллерии. В войну и в послевоенные годы был у него, Янова, заместителем, вернее — заместителем начальника ГАУ; человек высокого нравственного долга, природной даровитости и феноменальной памяти. В те давние годы войны, когда дневали и ночевали в наркомате, за любой, даже самой мелкой справкой, куда, на какие фронты, сколько и какого оружия послали, не надо было обращаться к сводкам — Глеб Сергеевич знал эти цифры с абсолютной точностью. Был случай и смешной и горький. Командующий фронтом дал прямо верховному отчаянную телеграмму: нет противотанковых гранат. Ставка запросила ГАУ по этой телеграмме. Янов ответил — гранаты фронту были отправлены. Ставка, в свою очередь, фронту: такое-то количество гранат вам поставлено, а оттуда вновь телеграмма — разобрались, но, мол, поставлено в два раза меньше запрошенного фронтом. Тогда их, Янова и Прончука, вызвал к себе Сталин. В знакомом кабинете, в котором Янов бывал не раз, к их приходу на полированном столе лежали две телеграммы фронта и справка Главного артиллерийского управления — их кто-то со значением положил рядышком. Два или три знакомых члена Политбюро сидели за длинным столом, ближе к головной его части. В привычном, застегнутом на все пуговицы кителе, в брюках, заправленных в сапоги, Сталин только кивком ответил на их приветствие и вслед за этим, опять кивнув на стол, убрал изо рта трубку, строго, но без раздражения сказал:

— Посмотрите и ответьте: кому Ставка должна верить?

Он прошел позади них, когда они оба склонились к столу, вероятно, прошел очень близко. Янов чувствовал это скорее не по звуку шагов — ковер скрадывал легкие шаги, — а по движению воздушной волны, донесшей запах ароматного табака. Возможно даже, Сталин постоял позади, разглядывая через склоненные их спины бумаги на столе, или посмотрел в узкое высокое окно на заснеженный морозный двор Кремля — Янов точно не мог сказать. Потом Сталин прошел туда, где сидели другие члены Политбюро, остановился возле угла стола, сказал как-то вяло, будто заранее не ждал ничего утешительного:

— Мы ждем.

Глаза, набрякшие бессонницей и усталостью, смотрели тяжело, в какой-то отрешенности, точно, спрашивая об этих бумажках, об отношении к ним, он был занят совсем другим. Янов не успел ничего ответить, как Прончук весь собрался, вытянувшись и прижав длинноватые руки по швам:

— Разрешите мне, товарищ Сталин? Я отвечаю непосредственно за этот участок. — Скорее неосознанно, автоматически Сталин повел рукой с зажатой в кулаке трубкой, и Прончук сказал: — В нашей сводке все правильно, товарищ Сталин, не только в тысячах и сотнях единиц, но и в десятках.

— Вы уверены… абсолютно? — сухо спросил Сталин, но вместе как бы с оживлением, интересом, которые чуть проклюнулись через преграду забот, видно занимавших его. Но в сухости, напряжении голоса теперь заметно проявился акцент.

— Уверен, товарищ Сталин.

— Значит, командующий фронтом врет?

Прончук молчал, не находя, что ответить, или, возможно, не желая. Воцарилось сторожкое, грозное молчание, трудно было предположить, чем все кончится. Но Сталин поднес трубку к губам, пыхнул жиденькой струйкой дыма и, повернув голову вполоборота к членам Политбюро, сказал с удивившим всех спокойствием:

— Что ж, товарищ Прончук уверен до десятков единиц… Будет, по-моему, правильно послать его на месте разобраться с фактами. Помощников дадим из Ставки.

Да, тогда Глеб Сергеевич доказал свою правоту: две недели лазил по артскладам соединений и частей, по передовым — там уже успели все рассредоточить и распределить. Тогда был жестокий приказ, виновным досталось за дезинформацию Ставки.

По болезни ушел Глеб Сергеевич в отставку, а потом, уже на отдыхе, случился инсульт — отнялись язык, левая половина тела, недвижным пластом отлежал больше года. Навещал его Янов еще в прошлом году, сиживал у постели, но то был живой безмолвный труп, только в глазах оставалось какое-то движение мысли, и случалось, из них скатывались две-три слезинки…

Янов вновь разволновался, подрагивали в руках и ногах какие-то тоненькие жилки, неприятная расслабленность вступила в тело, горло пересохло, подступало першение, и он сдерживался, чтоб не раскашляться, не нарушить тягучую кладбищенскую тишину, усугубленную зноем и духотой. От цветов, венков, разморенной земли сладковатый удушливый запах, не растекавшийся в безветрии, был одуряюще густ. Янов почувствовал точно легкое головокружение и повернулся, пошел по дорожке, хрустевшей сухо и раздражающе свежепосыпанным песком, шел, не надевая шляпы. Он не вспомнил о ней даже и тогда, когда оказался за кладбищем, пройдя ворота и медленно двигаясь по асфальту к машине; шляпа была в руке, непокрытую голову с узкой скобочкой волос солнце жгло немилосердно, но и этого Янов не замечал, не замечал он и людей, редких прохожих у Новодевичьего, оглядывавшихся в недоумении: почему человек давно покинул кладбище, а шляпу не надевает?