Николай Горбачев - Битва

— Зачем так близко принимать? Не читали бы.

— Не читать? Рад бы. Но тогда на глаза нужны какие-то особые очки с избирательными свойствами, что ли, чтоб не видеть кое-чего…

— Политика есть политика, — сказал главком с хрипотцой, словно голос у него неожиданно подстыл, схватился морозцем, — а мы солдаты.

Он опять нагнулся над столом, делая вид, что готов углубиться в чтение бумаг, лежавших перед ним; лицо больше зажестчело, обрело непроницаемость. И Янов вдруг точно на что-то наткнулся, даже почувствовал внутренний тугой толчок, отчетливый и явственный. Ему стало не по себе, точно он вмиг оказался в пустоте, неприятной и жутковатой; непроизвольно встряхнулся, испытывая досаду — чего дернуло, чего полез со своими эмоциями, суждениями? Но, видно, главком не заметил ничего, пожалуй, просто не хотел замечать. В ту минуту Янов бы повернулся, ушел, но сломил уже явившееся было желание: пришел по делу, и дело надо выкладывать.

— Считаю необходимым доложить… Ознакомился с запиской по «Щиту». Думаю, что несерьезно…

— Я читал, — жестко, не поднимая головы, перебил главком.

И в том, что он перебил, что после помолчал, словно в застылости, сковавшей его — сумрачные, недобрые тени перечеркнули верхнюю половину лица, — во всем Янов без труда увидел, что главком несогласен с его мнением. Как бы с трудом выталкивая слова, тот заговорил:

— А почему бы и не проверить «Щит»? Почему? Говорил — ненужную суетливость проявляем, дискуссии разводим… И потом, — он тяжело, будто шея его не поворачивалась, повел головой в сторону, — есть решение создать Совет главных конструкторов. Горанин — кандидатура в председатели. — Он заметно раздражался, насупил брови. — Нечего святее-то папы римского!..

Он по-прежнему не глядел на Янова. Воспользовавшись тем, что главком то ли выговорился, то ли просто осекся, Янов сказал с удивившим его самого спокойствием:

— Я оставляю за собой, как коммунист, право — в этом мой долг — выразить свое отрицательное отношение к проекту «Щит». Наша обязанность — как я ее понимаю — информировать правительство о целесообразности или нецелесообразности того или иного оружия, о чисто военных сторонах политики…

— Ваше дело, — не меняя позы, проговорил главком. Голос прозвучал неприязненно, отчужденно.

Вдоль краснокирпичной стены Новодевичьего кладбища стояло полдесятка разномастных машин — наших и иностранных; в проем ворот входили и выходили неторопко люди. Покойность, которая царила здесь, у Новодевичьего, крохотный скверик, как островок из березок и лип, перед блочными домами напротив кладбища — все сразу настроило Янова, когда он вышел из машины, на печальный лад; и хотя мысли, которые одолевали по дороге сюда, и отступили, отошли, но возбуждение словно стянулось сейчас в груди, и сердце точно оказалось сжатым в тесной резиновой камере — Янов это ощущал физически, дышалось тяжело. Духота над городом сгустилась, горло опаляло парным горячим воздухом.

Среди могильных аллеек и плотно сгрудившихся памятников, навечно утвердивших скорбь и печаль, виднелись человеческие фигурки, тоже тихие и как бы придавленные этой скорбью. Янов, привычно сворачивая на аллейках, прошел по песчаным дорожкам в правый угол и еще издали, скользнув пустым, невидящим взглядом по разнообразным памятникам, увидел знакомую могилу — екнуло сердце, и взгляд приковался к ней неотрывно…

Здесь все было знакомо: так же, с небольшим отлогим скосом, лежала черная, отчужденно блестевшая мраморная плита с высеченными словами — буквы залиты бронзовой краской: «Ольге Павловне, жене и другу». И ничего больше.

Медленно сняв шляпу, постоял в бездумной опустошенности, лишь какие-то обрывки несвязных мыслей проскальзывали в голове: то о ней, Ольге Павловне, и тогда возникали неуклюжие слова прощания, подступали к горлу спазмы, то о духоте, о вчерашнем столкновении с главкомом, то вот о тех, кто лежал в земле рядом с Ольгой Павловной…

Постепенно он стал более сосредоточенно думать о тех, кто слева и справа обступал могильными своими холмиками и памятниками Ольгу Павловну и кто когда-то был близок ему, сталкивался с ним на жизненном пути и по разным причинам покинул этот мир, как обычно говорят, безвременно. «Воскобойников Петр Фомич»… Да, Петр Воскобойников, по два кубика вместе носили — командиры огневых взводов. Буйная головушка! Подвернулся случай — ушел в корректировщики, летнабом. Посмеялся: «Туда, повыше — к птицам!» Давно было, в конце двадцатых годов. Пути потом разошлись, долго ничего о нем не знал Янов, а в войну опять услышал: гремели авиаторы Воскобойникова, мелькала его фамилия в сводках, в приказах Верховного Главнокомандующего. Герой, а погиб в рядовой, глупой катастрофе… У плиты, в изголовье, высеченный из белого гранита пропеллер, каменный мертвый пропеллер…