Николай Горбачев - Битва

Порфирьич подбежал вовремя, поддерживая под локоть Янова, торопливо говорил:

— Что же это, Дмитрий Николаевич?.. В госпиталь надо…

Янов выпрямился, но вяло, нетвердо — лицо белое, без единой кровинки, будто всю кровь отжали, и кожа сразу стала тонкой, пергаментной, на ней крупные бисеринки пота.

— Спасибо. Но не в госпиталь… Домой… Чертовщина какая-то!

Они успели войти в пустынный, сумрачный подъезд; позади блеснуло ослепительно, ударил разрывом картечи гром и с нарастающим лавинным шумом обрушился дождь.

Замминистра Бородин прочно придерживался в жизни правила: с начальством не спорить, не вступать в прямые противоречия, потому что это все равно что лить воду против ветра — все брызги на тебя же и летят. Он высоко ценил кем-то сформулированную эту мудрость, она за многие годы утвердилась в нем, проницательным и практичным своим видением он отмечал на каждом шагу подтверждение этой мудрости, отмечал, что более талантливые его однокашники по институту, «звезды», подававшие надежды, но прямые и горячие головы, не достигли уготованных им, казалось, вершин, оставались на служебной лестнице даже ниже, чем стоял теперь он, Виктор Викторович Бородин, не блиставший особо на студенческой скамье, начинавший свою инженерную стезю тоже скромно: не где-нибудь, как те его «звезды»-товарищи, в конструкторских и проектных бюро, в научно-исследовательских институтах, а на производстве — с мастера цеха на авиазаводе.

Ту формулу поведения он усваивал в молодые годы упорно, настойчиво, и так случилось, что постепенно, сначала исподволь, а после уже открыто, во всеуслышание, его стали именовать гибким человеком, и конечно же, когда на повестку дня вставали проблемы выдвижения и роста кадров, тогда легко и просто, без сучка и задоринки, проходила кандидатура Бородина: гибкий человек, к тому же производственник. И он не бойко, без умопомрачительных взлетов, однако уверенно поднимался в гору.

Но, пожалуй, будь он просто гибким, без того особого достоинства, без того качества, которым он гордился в душе, тайно считая его своей силой, — пожалуй, где-то бы, на каком-то этапе, все равно бы сдала, подкачала фортуна. У Бородина был сметливый ум, он обладал одной незаурядной способностью: умел поворачивать самые сложные проблемы, разряжать их, находить из них выходы и, не споря, не вступая в противоречие с начальством, подкидывать ту самую нить Ариадны, которая выводила из лабиринтов и хитросплетений так, как считал и как хотел того Виктор Викторович Бородин.

Впрочем, хотя такая способность, такое поведение и определяли главную часть его жизненного правила, однако у него и с подчиненными, с теми, кто стоял ниже его и на кого распространялась его власть, была тоже своя линия поведения. Он мог при случае встать на равные, быть, казалось, простым, доступным, проявить понимание и участие, говорить на одном языке, даже намекнуть: мол, он-то все понимает, а вот там… а вот те…

Это располагало людей, часто успешно снимало с него ответственность, а случалось, и отводило прямую вину.

Бородин любил порою сложные, неожиданные ситуации, открывавшие такие переплетения и противоречия, когда действительно требовались особое чутье, особая изворотливость, крайнее напряжение душевных сил; тогда он испытывал подлинное удовлетворение, полное торжество, хотя внешне всегда казался спокойным, даже равнодушным, что усиливалось еще больше всем его видом: тонкими, правильными чертами лица, острым ровным косом, глазами с умным прищуром, седой аккуратной шевелюрой…

Теперь как раз такая острая и щекотливая ситуация складывалась вокруг «Меркурия», и хотя она началась не сегодня и не вчера, однако в это утро, войдя к себе в кабинет, находившийся в противоположном от министерского конца коридора, в тихом и спокойном закутке, Бородин уже точно знал, что она поднялась до самой горячей, критической точки. Пройдя небольшую приемную, кивнув секретарше в черном, напоминавшем негритянскую шевелюру парике, сказав: «Пока, Аллочка, ко мне никого!» — подумал с какой-то внутренней веселостью: «Что же, Валерий Федорович, противоборство, о котором вы не хотели когда-то слышать, как говорится, налицо! Но вам сейчас невесело, крутитесь, аки уж на сковороде…»

Он сейчас вернулся от министра: тот собирал на совет многих — не только своих замов, но и некоторых начальников главков, специалистов, советников. Все было иначе, чем тогда, по проекту записки в Совмин, — тогда они были один на один, с глазу на глаз, теперь же совет широкий, представительный. Оно и понятно! Пятки, как говорится, жжет: просто тянуть уже нельзя, надо занимать какую-то позицию, вот и совет, и желание обложиться помягче, чтоб не все синяки и шишки себе… «Но совет советом, а диалог-то все равно произошел между вами, Валерий Федорович, и мной, Бородиным. Только и всего, что принародный, при свидетелях, но это еще лучше: диалог-то в мою пользу!»