Георгий Черчесов - Испытание

— Со мной хуже было. И духом я падал. Тоже завидовал чужой силе воли. Вот у кого воля, — так это у нее, моей спасительницы!.. Я говорю о Зареме Дзуговой… Да, да, о той самой, что была похищена Таймуразом Тотикоевым, а затем брошена им в горах. На верную смерть. Но она не только не погибла, но и дала жизнь новому человеку. Обливаясь кровью, теряя сознание от родовых схваток, она сама — в пещере! — приняла Тамурика. А потом, чтоб не умереть с голоду, обрабатывала клочок каменистой земли на крутом склоне горы. А какие нужны были мужество и воля, чтоб без знания языка, с малолетним ребенком собраться в дальний путь — на учебу в голодный и холодный Петроград!.. Не ведала Зарема, через какие муки ей придется пройти, чтоб стать врачом. Я просил ее рассказать о тех годах. Она призналась, что память ее вырывает из прошлого лишь отдельные дни и события… И, в самом деле, таково свойство памяти — оно запечатлевает в мозгу лишь моменты, чем-либо поразившие человека. А будни, похожие и заботами и ритмом, остаются в ней сплошным пластом, о котором нечего сказать, кроме банальных фраз автобиографий: «Работала чернорабочей на кондитерской фабрике и одновременно училась на рабфаке; потом была сиделкой в больнице и одновременно училась на курсах медсестер. Затем приняли в виде исключения в институт…», Да, да, именно так она писала в документах. А что скрывалось за этими фразами, можно только лишь догадываться: рабфак и курсы вместо сна и отдыха, голод и холод, трамвайная толчея и очереди за хлебом. Кому из ее поколения людей не приходилось молиться на стоптанные туфли, убеждая-уговаривая их продлить свою жизнь на месяц, на неделю или хотя бы на один день?! То поколение не стеснялось залатанных кофточек и вылинявшего платья, ставших вроде униформы на многие годы…

— Ты, Майрам, садись удобнее и слушай. Тебе сейчас полезна узнать, что пришлось испытать в жизни Зареме.

Дзугову и ее сына приютила секретарь-машинистка Мария… Втроем они жили в ее большой, — зимой холодной, летом душной комнате, служившей одновременно и кухней: в углу, возле дверей, постоянно шипел примус. Марии пришлись по душе нехитрые, но вкусные кушанья, приготовляемые горянкой…

Зарема брала Тамурика с собой на кондитерскую фабрику. Странное впечатление сложилось у малыша в те дни. В его представлении хлеб был бесценен. Не фабрике малыш до одури наедался конфет, шоколада, повидла, иногда сердобольные работницы водили его в соседний цех, и там он набивал свой желудок до отвала печеньем, которое, конечно же, было бы намного приятнее, не будь тоже сладким. Но что делать, если па кондитерской фабрике производят лишь конфеты, шоколад да печенье? Работницы могли лакомиться в цехе, но выносить за пределы территории фабрики ничего не разрешалось. Не удивительно, что потом десятилетие Тамурик смотреть не мог на сладости.

Первые дни и Зарема, и Тамурик то и дело совали в рот густую сладкую жижицу, не замечая сочувствующих улыбок работниц. Они все прошли через этот период и теперь с отвращением, глотали свою продукцию, лишь бы обмануть желудок.

У выхода с фабрики их встречала толпа жаждущих заполучить работу, и Зарема с благодарностью думала о том, что секретарь горкома партии, к которому она заявилась с письмом от Кирилла, не забыл их, позаботился о ней и сыне, даже добился: права посещения Тамуриком фабрики, что само по себе являлось исключительным случаем. По этому поводу провели собрание в цехе, чтобы все поняли, почему сделано такое исключение горянке, которая несмотря на разруху и голод прибыла сюда, чтобы познать медицину, ибо в горах нет врачей и люди мрут от болячек, и следует смотреть на ее пребывание здесь как на большое политическое дело, и каждой работнице надлежит как можно чаще говорить с женщиной Востока, чтобы она имела практику и быстро освоила русский язык.

А освоить язык требовалось немедленно, потому что она то и дело попадала в неожиданные переплеты. До коллектива фабрики дополз слух о необычном поведении нацменки на Невском проспекте. Умей она изъясняться по-русски, не дошло бы до милиции. И не окажись в тот момент на площади Гринина, не избежать Зареме серьезных неприятностей.

Тут была замешана Дарья, что прибыла в Петроград с питерским рабочим, с которым познакомилась на Кубани во время освобождения края от деникинцев. Спустя три месяца после приезда родила Дарья своему избраннику дочь. И вот как-то малышка заболела. Вдруг ни с того ни с сего, без всякой на то причины у девчушки начал синеть и вытягиваться пупок. Трех врачей одного за другим вызвал Ефрем, а назначаемые ими присыпочки, уколы да пилюли не помогали. Ребенок таял с каждым днем. Зарема как-то увязалась за Марией, собравшейся посетить Дарью. Увидев девчушку, залопотала по-своему, глаза у нее сделались большие, но ни Мария, ни Дарья ничего понять не смогли. Только и уловили упрямое: «Знаю, знаю!»