Георгий Черчесов - Испытание

Не такой души человек Мурат, чтоб забыть то, что видел и чувствовал! Он не мог — слышишь, Майрам?! — не мог забыть, не мог! Так! Только так! — бормотал Конов, расхаживая. Замерев перед ним, неожиданно заискивающе, стесняясь, умоляя Майрама и голосом и взглядом, попросил: — Ты уж вот это донеси, старик, — и прошептал: — Я выдаю тебе свое сокровенное, давно уже зародившееся намерение. По моему глубокому убеждению, этот эпизод — наиболее ответственный момент во всем фильме. У меня есть свое видение его. Он будет жестким до жестокости, горьким до боли, несправедливым к Мурату… Но он раскроет сущность возвратившегося, нового Мурата. Прежнему, молодому Мурату неудача с заработком денег на калым могла бы исковеркать душу. Теперь — нет! Теперь его, закаленного в невзгодах, ничто не сломит. Он выдержит любую бурю…

… Они трижды начинали съемку возвращения Мурата. По команде режиссера Майрам вышагивал по тропинке, — но за четыре часа так и не приблизился к аулу. Объявив съемочной группе перерыв, Конов устало опустился рядом с ним на траву, тоскливо прошептал:

— Ты чересчур стараешься, Майрам, без чувства меры. У тебя и в походке, и в жестах, и во взгляде появились нарочитость, искусственность, фальшь… И они бросаются в глаза. Видно, что это не твое, а придуманное. Ты стал ломать свою натуру. А мне этого не надо. Меня в тебе привлекла естественность поведения. Все, что ты делал, получалось у тебя непринужденно, потому что ты не думал, как это сделать: ты просто шел, садился, улыбался, сердился, ел, говорил… И все это так, как десятки, сотни раз проделываешь в жизни — без рисовки… Сейчас не то! Сейчас ты насильно подделываешься под Мурата.

— Вы сказали — быть им, — возразил Майрам.

— Перевоплощение — сложное искусство, — вздохнул режиссер. — Великие актеры берут сердце, душу, мысли своего героя, — и в то же время остаются самими собой. Не придумывают и не перехватывают у других улыбки, позы, походку, гримасу, манеру говорить, жесты… Они сами одалживают свои привычки герою. А если что-то и позаимствуют у кого-нибудь, то так же естественно и ненавязчиво, как бывает у каждого из нас, когда мы непроизвольно перенимаем у знакомого или незнакомого пришедшуюся нам по душе манеру поворачивать голову, косить глазом, курить или чего еще там… И у меня это бывало и у тебя, только мы этого не замечаем. А приметив, удивляемся, каким образом один и тот же жест свойственны и Виктору Балашову и мне, не подозреваем в нем виновника…

Майрам вспомнил итальянского артиста, который держал баранку одной рукой, а другую выставлял в окошко… У Майрама тоже эта привычка. Вот только он не помнит, появилась она у него до того, как он видел фильм, или после…

— Тебе надо быть самим собой и в шкуре Мурата, — говорил режиссер. — Внутренне чувствовать себя им, а внешне оставаться Майрамом Гагаевым! Только так!

Они сидели на траве, возле тропинки, по которой Майрам должен прийти в аул. Сидели в окружении нацеленной на них аппаратуры, выключенных софитов. Группа разбрелась по окрестностям, кое-кто взобрался в автобус, чтоб прикорнуть на несколько минут. Люди прятались от зноя в тени машин и деревьев, в густой траве, вошли по колено в рекуи ладонями брызгали себе в лицо, на шею… Каждый был занят собой, но все не спускали с них глаз. В их взглядах Майрам замечал упреки, недоумение, досаду от обманутых надежд, наконец — возмущение… Ему было стыдно, он готов был провалиться сквозь землю. Он понимал, почему они бродят вокруг съемочной площадки и поглядывают на них. Они в ожидании команды: «Приготовиться к съемкам!», они жаждут ее услышать. Но ее нет, потому что Майрам застопорил съемки, потому что он не может пройтись по этой проклятой тропинке походкой Мурата!

Когда режиссер им объявил о том, что вместо Сабурова теперь будет исполнять роль Мурата Майрам, реакция, как предполагалось им, была неоднородной. Но Майрам об этом мог только догадываться, ибо к тому моменту, когда он приблизился к ним, съемочная группа была уже настропалена и ей передавалась вера режиссёра в то, что Майрам Гагаев именно тот единственный в мире человек, кто может создать образ своего знатного родственника Мурата. И не важно, что рост его на целую голову выше реального Мурата. Вон ведь Черкасов был вдвое выше Александра Суворова, а теперь мы Суворова иначе и не представляем, как только в том образе, каким его нам показал великий актер.

Трудно это объяснить, но Мурата группа приняла сразу. Расположение к нему проявляли все: и оператор, и световики, и гримеры, и художники, и рабочие, и даже актеры, кого Майрам больше всего опасался. По утрам он от всех слышал заботливое, участливое: «Как чувствуешь себя, Майрам?» Он оказался не просто на виду у всех — он стал частицей каждого, его жизни и труда. И дело было не только в том, что заболей Майрам или сломай ногу, — и съемочная группа будет простаивать неделю, десять дней, месяц — столько времени, сколько потребуется на то, чтоб вылечить его. В конечном итоге, от удачи образа Мурата зависел успех или неуспех фильма, а, следовательно, и работа каждого из них. Веря в себя, в свой талант, в свое умение воссоздать необходимые атрибуты снимаемого эпизода, каждый участник киногруппы связывал свои надежды с ним, исполнителем главной роли, ибо их усилия пропадут, будут напрасными, если он не сможет справиться со своей задачей. В одном лице он был для них счастьем и несчастьем, надеждой и неудачей, товарищем и недругом… Пока было у него все хорошо — всем им было легко и радостно. Но вот застопорил он — и каждому стало плохо… И Майрам не мог на них обижаться. Он купался в их ласках и заботах, когда отдавал им то, что они ждали от него. А сейчас он заслужил их гнев и негодование и эти презрительные взгляды.