Георгий Черчесов - Испытание

— Пожми же ему руку, — наклонился к Таймуразу Караев. В ответ горец произнес несколько фраз, удивив переводчика.

— Что он сказал? Что он сказал? — закричали из зала.

— Он спросил, за что мистер Коллинс убил четырнадцать немцев? — пожав плечами, перевел Караев.

— Они наши враги, — широко улыбнулся в ответ Коллинс.

— Что они тебе сделали? — не успокоился Таймураз.

— Мне? — удивился Коллинс. — Я служу в королевской армии Великобритании, а между Англией и Германией, как мне кажется, идет война! — засмеялся он, но на сей раз в зале его никто не поддержал.

Все ждали, что еще выкинет этот странный убийца, упорно допытывавшийся у полковника:

— Или ты не знаешь, за что лишил жизни четырнадцать человек? За что стрелял в них?

Он говорил тихо, но от этого голос его звучал еще внушительнее. Его простые, незатейливые вопросы вдруг заставили задуматься всех присутствовавших. То, что не удалось добиться Тонраду, этот дикарь достиг с невероятной легкостью. Коллинс растерянно умолк, не зная, как ответить горцу.

— Ты принес страдания четырнадцати матерям и не знаешь почему, — укоризненно покачал головой Таймураз.

Это был приговор. И его фразу все так и восприняли. В звенящей тишине раздался смех Обаза. Он ткнул пальцем в сторону подсудимого, раздраженно сказал:

— Эта дикая душа заражена пацифизмом. Он уже забыл, что сам погубил троих. Бывают же чудеса!

— Я их убил потому, что они делали зло. Я убил зло!

— Ты всовываешь свою голову в петлю, — вонзился глазами в Таймураза Притл. — Добровольно!

Горец попросил Караева перевести Притлу:

— Мой дед, послушав тебя, сказал бы: человек, который с детства оседлал ложь, никогда не сможет смотреть правде в глаза. Стыдно обманывать других. Но обманывать, как ты, самого себя? Зачем? Ты правильно говорил, что я убийца. А потом стал хвалить меня?! Знаю, чего ты хочешь. Чтоб все люди были злы друг на друга. Чтоб несли один другому недоброе. Этот, что убил четырнадцать человек и ходит гордый, — дурак, но ты же умный. Зачем хитришь?

— Он хотел спасти тебя, — пояснил Караев.

— А зачем он хотел спасти меня?

— Ты ему нравишься.

— Но я не нравлюсь самому себе, — вздохнул Таймураз, и ему вдруг захотелось поделиться с кем-нибудь думами, что вот уже который день мучают его. — Когда Мурат говорил мне: жить надо по справедливости, я смотрел на него, как на наивного. Люди каждый день друг друга грабят, обманывают, — что для них справедливость? Только слово!.. Когда Асланбек твердил нам, своим внукам, берегите честь, — я считал, что это значит: никому не должен давать спуску. Ходил гордый, как индюк. Когда Зарема лучший кусок мне подкладывала, в глаза мне заглядывала, — не ценил я это, считал, что так, мол, и положено, потому что я — это я! Таких, как я, все должны уважать и любить. Теперь вижу: такие, как я, лишь горе людям несут. Зареме слезы принес потому, что не хотел себя сломить. Мурат ради меня жизнью рисковал, а я не пошел с ним, потому что только о себе думал. Немцев убил, потому что зло несли мне. Мне! Из-за себя стрелял в них. Когда стрелял, твердо знал: в зло стреляю. Сейчас душа неспокойна, ведь опять я людям горе принес… — он постучал себя по груди: — Здесь плохо. Потому что убийца я! Убийца!

— Нет! Ты не убийца! — раздался голос Герты; точно загипнотизированная, девушка направилась к Таймуразу.

Генерал Обаз перестал что-либо понимать. Этот процесс шел вкривь и вкось, не поддаваясь никаким логическим и юридическим законам.

— Разве не он стрелял в твоего отца? — спросил он.

— Он, — согласилась Герта. — Но он не убийца. Они уважали друг друга, отец и Таймураз. Они не хотели ссориться… И не поссорились бы, если бы не это письмо, в конверте с вензелями. Я слышала, как Фриц сказал: «Ты, Вольфганг, примочки прикладывал горцу, а его брат твоему отцу в грудь — пикой». Вольфганг спросил: «Откуда известно, что его брат?» А Фриц, знаете, что ответил? «Не брат, так кто-то из них! Всех их надо в ад отправлять!» А потом и драка случилась… — Герта в отчаянии закричала: — Но почему они стреляли друг в друга?! Отец никому не желал зла. И Таймураз зла не хотел. И Вольфганг. А стреляли друг в друга?! И я не имею к тебе зла, Таймураз! И у вас, и у нас хотят, чтоб людям хорошо было, чтоб солнце светило, чтоб дети бегали по двору, чтоб люди любили друг друга! Я не хочу, чтоб тебя, Таймураз, казнили! Ты у меня один остался! Судьи! Не губите его! Отпустите! — она заплакала навзрыд.

— Герта, — повернул ее лицо к себе Таймураз, — ты как род ник в горах. Но ты не должна просить их об этом. Дед говорил мне, что мать рождает сыновей не для того, чтоб их убивали. Я трем матерям принес горе. Большое. У меня тоже есть мать. Несправедливо будет, если они страдают, а моя мать — нет, — и горец обратился к судьям: — Судите меня, будто вы мать Петера, мать Вольфганга, мать Фрица. Я их убил. Значит, я убийца, и должен быть лишен жизни. Ты плачь обо мне, Герта, плачь! Как плакала об отце своем. Я принес большое горе и тебе, Герта, и своей матери. Мужчины много горя приносят именно любящим. И не надо прощать меня. Меня должны казнить. Знаешь, как говорил мой дед Асламбек? Принесший горе должен нести наказание, иначе люди перестанут быть людьми и подобно волкам будут грызть друг другу глотки… Прощай, Герта!..