Георгий Черчесов - Испытание

Это и есть кино. Так оно рождается — в муках и страданиях.

Поразительно ощущение, когда вдруг ты — и ты и не ты; взглянешь в зеркало — на тебя смотрит знакомый незнакомец. А мимика, каждый жест — твои. И поневоле чувствуешь, что ты уже не тот, что прежде, что теперь от тебя ждут и совсем другого поведения, и иных поступков, и даже походки. Точно подтягиваешься ты под пристальными взглядами многих людей, всматривающихся в тебя, запоминающих тебя… И сам вдруг начинаешь следить за собой, фиксировать в уме каждый шаг, каждое движение, оценивая его по взглядам окружающих людей… Удивительно, как обостряются твои чувства, как отдается звоном каждое произнесенное слово, как мягки шаги, как натянуто, натружено тело…

Первое недоумение пришло во время съемки прощания Мурата и Таиры…

— …По лицу твоему не видно, что ты любишь ее, — рассердился Савелий Сергеевич. — Смотришь-то ты безо всякой нежности и все норовишь в сторону. Представь, что перед тобой твоя любовь! Неужто ни разу не любил! Ну, вспомни ту, с кем встречаешься!..

Майрам представил Валентину — и режиссеру пришлось прервать съемки. Снова начались репетиции… Конов все наседал на него, убеждал, что он должен любить Таиру, да так сильно, что даже не сметь смотреть ей в глаза.

— Ты бросаешь на нее взгляд хищника. Отыщи в памяти образ, к которому ты неравнодушен, — умолял он. — И постарайся представить перед собой ее! Ну!

— Савелий Сергеевич! Никто из моих знакомых не заслуживает того, чтобы Мурат ради них шел на ад, — морщился Майрам.

— Ну, скажи, кого привести сюда и поставить перед тобой, чтоб взгляд у тебя стал другим, не таким жестким? — бросился к Майраму Михаил Герасимович. — Топчемся над таким малюсеньким эпизодом целый съемочный день! — хватался он за голову и тыкал его в бок кулачком. — Назови фамилию ее — и я из-под земли достану твою любовь и притащу к тебе силком!

Наташу! Майрам представил себе, как директор отправляется за Наташей, и улыбнулся. Нет, с ней не совладеть. Ни за что не согласится появиться здесь… И силком не получится…

— Вот-вот, наконец-то вспомнил, да? — обрадовался Савелий Сергеевич. — Теперь держись за нее обеими руками! Не от пускай! Степан, мотор!..

Так с помощью ничего не подозревающей Наташи они преодолели этот рубеж. Майрам представлял себе, как она будет смотреть фильм и не знать, что во время съемки эпизода прощания Мурата с Таирой незримо присутствовала на этой горной тропинке, о существовании которой она и не подозревает. И еще он подумал о том, что, возможно, фильм обратит Наташино внимание на него. Женщины падки на славу. А фильм сделает его знаменитым, Майрама будут узнавать на улицах, в трамвае, на проспекте! И она, конечно, поймет, что он именно тот, кто ей даст счастье. И тогда он ей все поведает, и приведет сюда и покажет то место, где она стояла, а он улыбался ей нежно и с тайной мечтой… Да, так будет, так будет… Не может не быть так! Ведь кино всесильно!

В Куртатинском ущелье оставалось отснять только прибытие Мурата в родной аул после скитания по миру. Надо было отснять сейчас, чтоб потом больше в ущелье не возвращаться. Утром Савелий Сергеевич приступил к репетиции. Он напомнил, что будет снимать этот эпизод в трактовке Майрама…

— Мурат в самом деле не мог нарядиться пугалом и в та ком виде предстать перед земляками, — заявил режиссер и по хвалил: — Тут ты, Майрам, оказался проницательнее сценариста и режиссера… Проницательнее меня, черт побери! — Савелий Сергеевич дружески потрепал его за плечо. — Твое возвращение на родину я вижу так…

Не спуская с «актера» глаз, он подробно рассказывал о чувствах, с которыми Мурат рвался домой, он вдалбливал в него мысли, которыми был переполнен горец, проскитавшийся многие годы вдали от дома, но не забывший вкуса горного воздуха, дурманящего запаха альпийских трав, рокочущего ворчания реки, волнующей близости родного неба, цепляющегося пушистым шлейфом облаков за скалистые вершины гор.

— Ты тонко подметил, — моргнул Майраму режиссер. — Конечно же, Мурат мечтал возвратиться таким же, каким покинул горы. Он не мог, не смел, не имел права предстать перед невестой, отцом и строгими земляками в инородном облике. Черкеска, — но из лучшего сукна, сапоги, — но из мягкой кожи, ослепительно блестящие, башлык — белоснежный, как шапка Казбека, пояс — посеребренный, дорогой, с тяжело и уродливо свисающим на нем старинным дедовским кинжалом, — этим весомым доказательством отцу, горцам, всему миру, что честь фамилии и аула не посрамлена Муратом, что он остался верен своему на роду, его обычаям и традициям, что он прямо может смотреть каждому в глаза… Он возвращается издалека — но он свой! Он весь — свой! Мурат даже сам не подозревал, как он изменился. Если хочешь знать, Майрам, — он пытался — неосознанно! — забыть все то, что видел за время скитаний, напрочь вычеркнуть из своей памяти эти пропащие годы. Он жаждал поскорее окунуться в жизнь аула, раствориться среди своих, зажить их жизнью, их заботами и привычками, чтобы вновь стать прежним — хозяйственным, работящим, безотказным Муратом… И жить ему прежними представлениями о смысле и цели существования человека, быть ему пастухом и землепашцем, послушным сыном и строгим мужем и отцом, верным хранителем заветов предков и приверженцем вековых обычаев…