Станислав Рем - Двадцатое июля

Мюллер. Он хотел, чтобы Гизевиус пошел за помощью к журналисту. Но Гизевиус ничего подобного делать не будет. Нет, он не станет выполнять прихоти этого самоуверенного гестаповца. Пусть его люди побегают за ним по городу. И пусть снова его арестуют. Посмотрим, как он тогда зашевелится.

Штрюнки встретили дипломата сочувственно. Они слышали выступление Геббельса. Потом пошли массовые аресты. Как следствие — бессонная ночь. Они ни о чем не спрашивали: все и так было понятно.

Марта, супруга хозяина, поставила перед гостем чашку эрзац-кофе:

— У нас весь день провел господин Вирмер. Все спрашивал совета, как ему поступить.

— Лучше бы он находился не у вас, а на Бендлерштрассе.

Плечи Гизевиуса задрожали. Слезы сами собой потекли из уставших за последние дни глаз. Вирмер просидел здесь, у Штрюнков.

С письмом к Герделеру. С тем самым письмом, которого так ждали в штабе. А Вирмер сидел на этом стуле, пил кофе и слушал по радио выступление Геббельса. И трусил выглянуть на улицу. Вот с чего начался провал заговора. С того, что сами его участники не верили в свою победу. Не верили в свои силы. И боялись Гитлера. Страх и неуверенность сковали их души и силы. А с таким набором черт характера государственных переворотов не осуществляют.

Штрюнк сел напротив:

— Ты теперь поедешь в Цоссен?

— Зачем?

— Насколько мне известно, там генерал Вагнер со своими войсками еще оказывает сопротивление. У него достаточно боевых офицеров…

— Нет. В Цоссен я не поеду. Вагнер долго не продержится. И потому мне у него делать нечего. Мне нужно в Швейцарию. И знаешь почему? Потому что все кончено. Теперь одному только Всевышнему по силам спасти рейх. Но Он его не спасет. Помяни мое слово. Ему безразлично, будет существовать Германия или нет. Мы, немцы, обречены.

— Поэтому ты хочешь сбежать?

— Это не бегство. Это безысходность.

— Ты не прав. Но тебе действительно следует исчезнуть из Германии. Наверняка уже идут допросы с пристрастием и твое имя рано или поздно всплывет. К тому же не оставят в стороне и абвер. Теперь Гиммлер с адмирала получит сполна. С документами я помогу. Слава богу, заранее проработал различные варианты событий. А пока иди, отдохни. Выспись.

Черчилль терпеливо ждал телефонного соединения со штабом Монтгомери. Всю ночь американцы только тем и занимались, что обсуждали нападение на Гитлера. Премьер-министра уже мутило от обсасывания столь никчемной проблемы. Подумаешь, покушение на диктатора! К тому же бестолковое покушение. Сам-то он сразу именно так и сформулировал произошедшее в Германии.

Для него смерть Гитлера, если б таковая случилась, ничего не решала бы. Война должна дойти до логического конца: победы над Германией, ликвидации фашистской партии, наказание всех без исключения преступников, можно даже без суда, и разделение страны на сектора в качестве компенсации победителям. Всё. И ни о чем более он слышать не желал.

Эйзенхауэр же повел себя довольно любопытно. Несколько раз за время беседы он пытался развить мысль о том, как Могут сложиться новые отношения с немцами. Конечно, генерал — не президент и ответственности за свои слова перед мировой общественностью не несет. Но сам факт, что военные предполагают изменения в ходе войны, насторожил.

Ранним утром Черчилль созвонился с Монтгомери. Тот подтвердил его опасения.

Неужели вояки пойдут на переговоры с Гиммлером или Герингом? Или с кем там еще… Но ведь все они — преступники! «Впрочем, — осадил себя премьер-министр, — мы ведь уже вели переговоры и не со столь цивилизованными варварами. Достаточно вспомнить хотя бы Гесса. К тому же рано или поздно все равно придется начинать игру против Советов. Так что все складывается не совсем уж из рук вон плохо».

Полковник Тейлор, узнав голос премьер-министра, передал трубку Монтгомери.

Генерал вытянулся перед аппаратом, как будто Черчилль мог его видеть:

— Я слушаю, сэр.

— Американцы начали авианалет?

— Никак нет, сэр. Вылет отменен в связи с плохой метеосводкой.

— У вас там что, шквальный ливень?

— Никак нет, сэр. Слегка моросит. Как говорят наши специалисты, летать можно.

— Тогда в чем же дело?

— Не могу знать, сэр. Американцы ничего более объяснять не желают.

— Понятно.

Черчилль в сердцах бросил трубку на рычаг. Кажется, снова начинаются выяснения отношений, чтоб их…

Стоило рейхсфюреру войти в здание гестапо, как охрана тут же доложила о его появлении Мюллеру. Тот только-только приступил к допросу одного из офицеров службы безопасности, арестованного по списку Бормана.