Герхард Грюммер - Скитания

— Прекратить огонь! — закричал он. — Спустить сигнал «Воздух»!

Они обстреляли люфтваффе Геринга!

К счастью, ничего не поправимого не случилось. Но приказ на открытие огня исходил от Гербера. Конечно, со стороны летчиков было сущим легкомыслием лететь в зоне видимости большого рейда, да еще со стороны сверкающего солнца.

Прежде чем Гербер оправился от пережитого испуга, на палубе загремел голос командира:

— Куда задевался этот грязный кретин фенрих! — Он орал так, что было слышно в порту.

Рау взобрался на мостик. Гербер доложил по всей форме — и на него начал низвергаться водопад ругани:

— …Я вам прочищу задницу от тараканов…

Гербер стоял по стойке «смирно».

— …Чуть что — и сразу полные штаны… — Рау сделал несколько шагов, и Гербер слегка развернулся. — …Вонючий гимназистик из Галиции…

Рау намекал на образование и происхождение Гербера — это было чересчур. В Гербере закипала ярость. Ах ты, старый павиан, стоял бы ты на мостике и смотрел против солнца!

Через полчаса из командирской каюты пришел лейтенант Адам, показал Герберу небрежно растопыренные пять пальцев и сообщил, что в качестве наказания Гербер в праздники три раза подряд назначен на вахту. Дополнительные указания последуют.

И они последовали. Герхард должен был составить полную опись снарядов для всех орудий с учетом места хранения. Двое матросов, которые стреляли, должны были ему помогать. Ночью Гербер по приказу командира каждые два часа составлял письменную докладную о состоянии затемнения, а также измерял и отмечал уровень воды. Это было чистым издевательством: уровень воды регистрировался сигнальным постом, и обо всех изменениях сообщалось на корабли.

Гербер проглотил обиду. Итак, он три дня будет занят с утра до ночи, а ночью каждые два часа будет звенеть будильник.

— Не огорчайтесь, — произнес Адам, — все могло быть гораздо хуже.

После испорченной пасхи Гербер стал обдумывать, как восстановить репутацию. Он знал, что командира последнее время гложет одна забота: у него не кают-компания, а проходной двор. В любое время там полно посетителей. Постоянные визиты офицера миннозаградительной службы и артиллерийского офицера еще можно было пережить, у них по крайней мере были для этого основания по службе. И то, что они, между прочим, пропусками стаканчик-другой, тоже было не так уж страшно.

Другие же гости просиживали в кают-компании часами без всяких на то причин. Но самым большим любителем выпить на дармовщинку был капитан порта. Причем пил он столько, что ему мог позавидовать любой пират семнадцатого века. Едва проглотив большую порцию коньяка, он снова выжидающе смотрел на вестового. За какой-нибудь час он мог высосать до дюжины стаканов.

У Гербера возникла мысль, которую командир воспринял с восторгом. Обычно уборка производилась в кают-компании сразу после завтрака, и, когда появлялись первые гости, все уже блестело. По новой системе уборка откладывалась на более позднее время. Когда приходил незваный гость, ему выдавали две порции спиртного. Затем появлялся вестовой и спрашивал командира, можно ли приступать к уборке. Тот милостиво давал разрешение, и вестовой появлялся снова с тряпкой и шваброй. Посетителю не оставалось ничего другого, как покинуть негостеприимный корабль.

Эта тактика была с большим успехом применена и к капитану порта. Когда перед ним разыграли эту комедию, он зло засопел, раздраженно схватил фуражку и ушел. Командир проводил его до трапа и хотел даже скомандовать сигнал к построению вдоль борта.

— Не надо, — буркнул капитан порта. — Если я уползаю задом с вашего борта, об этом не обязательно знать всем.

Он никогда больше не появлялся в кают-компании, зато с тех пор отводил их кораблю самое неудобное место, по возможности у угольного пирса. Сначала Рау воспринял это спокойно, но затем его гнев обратился на автора идеи, и для Гербера опять начались мучения.

В середине апреля на борту появился еще один фенрих. Он был крепкий, коренастый, с оттопыренными ушами и широким лунообразным лицом, на котором всегда витало нечто вроде улыбки. Олаф Хильмар Бельман был уроженцем Берлина. Оба его имени звучали претенциозно и сразу вызвали у командира недоверие и неприязнь. Переспорить его было нелегко. Тем, кто ему возражал, он объяснял на берлинском диалекте, что у них в голове присутствуют далеко не все необходимые винтики, что они не видят дальше собственного носа и, вероятно, еще не оправились после учебной воздушной тревоги. Матросы веселились, но вышестоящим подобное остроумие не слишком нравилось.