Моше Натан - Битва за Иерусалим

Время было вечернее, сгущались сумерки. Группа артистов сидела возле памятника, поставленного египтянами на окраине Эль-Ариша в ознаменование синайской «победы». Среди них была и Нооми. На горизонте гулко рвались снаряды. Темнота то и дело разрывалась вспышками огня. Оставалось лишь надеяться, что солдаты выйдут благополучно из боя за город.

В семь часов вечера кто-то включил приемник. Шла передача, описывающая вступление парашютистов на площадку перед Стеной. Все умолкли. «Никто не проронил ни слова, — говорит Нооми, — до того все мы были взволнованы». Неожиданно она услышала, что парашютисты перед Стеной поют ее песню как боевой гимн.

Вокруг еще слышался гул орудий, раздавалась стрельба, пролетали самолеты. Нооми слышала лишь пение солдат. Это было как будто в сновидении. Чувство безграничного счастья затопило ее, — после такого не страшно даже умереть.

Возникла мысль: «Раз облик города изменился, наверное, и песню надо изменить?»

Она засела за работу и сочинила два новых куплета.

Через час, когда вернувшиеся после боя солдаты собрались в пальмовом лесу, перед ними в белом платье стояла Нооми. Она впервые исполнила обновленный вариант песни:

Овация и восторженные аплодисменты не давали исполнительнице перейти к следующему куплету:

Позднее Нооми Шемер пришла к правильному решению: не делать из лирической песни победного марша и исполняла песню так же, как до освобождения Иерусалима («Ведь Старый город мы тоже не переделываем. Наоборот — стараемся сохранить его изначальный облик»).

И все-таки песня зазвучала по-новому. Пролитая кровь, раскаленный свинец и сталь, дым и копоть сражений — все, что довелось увидеть парашютисту Ариэлю, проникли в текст. Песнь тоски превратилась в песнь войны.

«Сидели мы, я и несколько моих товарищей-бойцов, подле Стены, — рассказывает Ариэль, — и наблюдали за устремившейся к Стене массой народа. В нас проснулось какое-то недоброжелательство, может быть, потому, что мы пришли сюда прямо из боя, а они — услышав об освобождении города по радио. Возникло желание как-то одернуть многих, сказать им: «Нет! Это совсем не так, как вам кажется! Здесь была война! Здесь лилась кровь!»

Быть может, это и побудило меня написать песню «Иерусалим смертельного свинца», как бы в дополнение к песне «Золотой Иерусалим», которая нравилась мне, как и всем. Но я участвовал в освобождении Иерусалима и знал, во что оно обошлось. И что мне хотелось, так это сказать: «Одну минуточку, господа! Да, сегодня у нас есть Стена Плача, — но столько-то и столько-то матерей, потерявших сыновей заплатили за это страшную цену. Народ Израиля, ты теперь можешь вступить в Старый Иерусалим, но не забывай, что до тебя здесь в тела моих товарищей проник свинец, сразивший их».

Так родились строки:

Непроглядная тьма опустилась на объединенный Иерусалим. Праздновавшие покинули Храмовую гору, исчезнув так же внезапно, как появились. Весь город опустел и онемел. Но безмолвие время от времени нарушалось одиночными выстрелами, напоминавшими, что, невзирая на церемонии и торжества, пока еще за каждым углом подстерегает смерть. Сотни усталых парашютистов разбрелись по переулкам и каменным домикам, каждый со своим одиночеством и горьким молчанием. Где-то еще полыхал огонь, выбрасывая снопы искр и дым, — горели разрушенные дома.

Стало мрачно и печально.

— Итак, ушли, — сказал один из парашютистов, прислушиваясь к удаляющемуся шуму машин. — Все ушли.

Его собеседник, устало вздохнув, закурил сигарету.

— То-то и оно. Все ушли.

— Все уже кончилось.

— Завтра, наверное, придут сменить нас.

— Все кончилось…

Теперь все будет по-другому, подумалось третьему. Как, не знаю, но по-другому. Лишь бы выбраться отсюда и не остаться гнить в каком-нибудь переулке. В который раз он окинул взглядом прячущийся во тьме город. Сейчас он напоминал подмостки, опустевшие после разыгранного на них кровавого спектакля: пустая, безучастная, равнодушная сцена. Все кончилось, и каждый из нас здесь как вколоченный гвоздь без шляпки; а что они будут знать о нас, те, кто здесь не был? Может, и напишут о нас в каком-нибудь пузатом учебнике истории, который будет пылиться в библиотеке среди груды книг о прошлом. Кого все эти вещи затронут? Как все-таки странно: ведь только несколько дней, как все началось, и это уже прошлое. Сил нет думать обо всем этом. Такая опустошенность и боль, что душу выворачивает наизнанку».