Моше Натан - Битва за Иерусалим

Замуш продолжал свое путешествие, пока не вскарабкался на самый верх башни. Он посмотрел на запад и у своих ног увидел весь еврейский Иерусалим. Неподалеку от башни солдаты Мусы нашли два больших барабана. Они взобрались на Стену, стали на ней и начали что есть силы бить в барабаны. Муса, стоявший тут же, подзадорил их барабанить безостановочно, еще и еще. «Я не давал им роздыху, — говорит он, — лупили, пока не отнялись руки». На громкий бой барабанов хлынули иерусалимцы, стекаясь к Стене и скапливаясь в прилегающем к ней квартале.

Еврейские парашютисты, преспокойно разгуливающие на стене Старого города в ярких лучах летнего солнца, — это было совершенно фантастическое зрелище!.. Иерусалимцы приветствовали солдат, пели и плакали от радости.

Флаг Израиля, поднятый в это время на Башне Давида и реявший в поднебесье, усиливал общее волнение.

Постепенно у подножья Стены собиралось все больше израильтян, вышедших из убежищ, покинувших дома, защищенные мешками с песком. В воздух поднялись тысячи машущих рук. «Было в этом общем жесте что-то вроде выражения признательности, — говорит Замуш. — Неожиданно я понял, что освобождение Иерусалима имеет еще одну сторону, над которой я до этого не задумывался. Факт нашего присутствия на Стене был для этих тысяч иерусалимцев знаком избавления от существования под страхом смерти, длившегося целых двадцать лет. Многие родились, выросли и успели возмужать на прицеле у иорданцев. Увидев нас, они впервые вздохнули полной грудью».

Среди приветствовавших развевающийся на Стене флаг была Гили Якобсон, героиня начала нашего рассказа.

«Когда мы с маленьким возвращались домой, — рассказывает Гили, — на Стене и на куполе мечети Омара появились наши флаги. Может, теперь на нашем участке вид изменится? Может, кроме праздничной красоты, которая теперь станет доступной в любой час, мы будем знать, что в мир вернулся покой и война испустила дух? Хочется верить».

«Иерусалим наш! — с восторгом воскликнул кто-то, словно то, что до сих пор нам принадлежит здесь, не было вовсе Иерусалимом. Но окружающие не удивились. Наоборот, их лица хранили выражение полного понимания.

В разгар дня, в послеобеденные часы, по еврейскому Иерусалиму и во все концы страны разнеслась весть о взятии Старого города, хотя официального подтверждения по радио еще не было. К тому времени толпы иерусалимцев, перемахнув через минные поля ничейной полосы, потоками потекли по улицам иорданского города. На пути к ним присоединялись все новые и но-вые солдаты, которым не посчастливилось быть в числе освободителей Храмовой горы. Подойдя к Стене, они падали на колени, и обнимали, и гладили нагретые камни, и клали записки со своими молениями. Иные читали псалом «Песнь восхождения Давида: «Возрадовался я, когда сказали мне: «Пойдем в дом Господень». Вот стоят ноги наши во вратах твоих, Иерусалим, — Иерусалим, устроенный как город, слитый в одно».

Бесконечно много молитв, любви, тоски и страсти излилось в тот торжественный день у подножья Стены. Но картина будет неполной, если не упомянуть о тех, кто как бы со стороны созерцал опьянение своих товарищей, оставаясь холодным и одиноким.

Говорит парашютист по имени Ариэль:

«До 6-го июня Стена была для меня расплывчатым понятием, ассоциирующимся с иллюстрациями в книгах или медными сувенирами — каменная стена, в расщелинах которой растет трава и возле которой евреи молятся и плачут. Я вообще считал, что у меня не может быть каких-то сантиментов по отношению к Стене. И мне кажется, что я даже знаю, почему этих сантиментов не было — просто потому, что я в них не нуждался. Ведь я родился в еврейском государстве. Национальная гордость у меня была, а все, что Стена — обломок былого великолепия — символизирует для евреев галута, для меня было само собой разумеющимся. Не было у меня нужды тосковать по прошлому. Страна как Страна! А той прекрасной реальностью, которой следует гордиться, была для меня предшествовавшая ей Война за Независимость». Этот парашютист и некоторые другие остались равнодушными и холодными у тысячелетних стен. Они оказались духовно бедными. Нам бесконечно жаль их!

В послеобеденные часы наступила очередь больших торжеств с участием министра обороны Моше Даяна и начальника генштаба Ицхака Рабина.

Моше Даян подошел к Стене и поместил в одной из трещин сложенный листок. Он, некогда провозгласивший, что народ Израиля осужден вечно опираться на свой меч, написал на записке: «Да будет мир Израилю». Затем он обратился к солдатам: