Моше Натан - Битва за Иерусалим

— Отец! — проговорил он. — Мы овладели Старым городом! Я забираю тебя д о м о й. Мы едем сейчас же на нашу улицу.

Отец поспешно переоделся в свое старое солдатское обмундирование, нахлобучил на голову каску, сел к сыну в автомобиль и через десять минут очутился в местах, где провел 20 лет своей жизни и которые с той поры видел только в мечтах, не надеясь, что когда- либо доведется сюда вернуться.

Теперь он остановился у площади Батей Махасе.

Он хотел посетить братскую могилу, в которой в 1948 году собственноручно хоронил убитых в осажденном квартале. Он хорошо помнил, что последних погибших ему так и не удалось предать земле.

«Здесь вот выкопали большой ров, — рассказывал он сейчас солдатам, — опустили часть убитых, тела накрыли снятыми с петель дверными створками, присыпали чуть-чуть землей — и так несколько слоев. Еле успели похоронить. По нам стреляли. Когда сдались арабам, здесь пылали костры: жгли мертвецов».

Он снова посмотрел на заброшенный, грязный бугор: «Теперь легионеры натаскали сюда всякой дряни. Превратили могилу в свалку».

Отец и сын шли от дома к дому, от улицы к улице. Отец называл имена жильцов каждого дома. Незаметно дошли до дальних построек, куда девятнадцать лет назад отступило население, спасаясь от легиона, проникавшего все глубже и глубже в квартал.

Отец потрогал дверь местной пекарни и двинулся к другим постройкам, где погибло тогда много евреев. Одни дома превратились в развалины, от других остались лишь пепелища. В 1948 году беснующийся сброд сжег их вместе с прятавшимися внутри ранеными, стариками и детыми. Следы пожара в некоторых местах были видны и поныне.

Под конец пришлось подвести отца к руинам, которые некогда были их родным домом. Подошли к до боли знакомому переулку. Араб, уже осмелившийся выйти из своего жилища, сказал им: «Здесь нет прохода».

— Что ты мне рассказываешь, — ответил ему отец.

— Пошли, Эли, пошли, покажем ему проход.

И вот они на месте. «Я уже больше не волновался, — рассказывает Эли. — Потому что был вынужден присматривать за отцом. Его так разобрало, что я не мог его сдвинуть с места, пока не пообещал еще раз привести его сюда на более продолжительное время».

Он отвез отца домой и вернулся в Еврейский квартал, чтобы закончить прочесывание. По ходу осмотра нашли жилье молодого араба, снабжавшего местное население оружием. Запертую дверь сломали и среди груды оружия обнаружили коллекцию снимков, на которых была запечатлена расправа с евреями. Выяснилось, что хозяин дома был старым участником банд, гордившимся учиненными им зверствами и позаботившимся их увековечить с помощью фотоаппарата. В его коллекции были снимки расчлененных на части трупов со следами гнусных надругательств. Нашелся снимок молодого араба, стоявшего с кинжалом в руке над истерзанным телом и ликующе улыбавшегося в объектив.

В памяти Эли ожили годы его юности…

Эли встретился в Еврейском квартале со своим прошлым. Замуш, продолжавший прочесывать дома и переулки, ведущие к горе Сион, обретал здесь наяву то, что прежде было только страстной мечтой. Он шел как во сне по улицам квартала, вспоминая тех, что в продолжение многих лет учили его любви к Иерусалиму. Ах, если бы мог он теперь приобщить их к своей радости! Он видел перед собой главу ешивы — раввина Цви Иехуду Кука и раввина-отшельника, возложившего на себя обет не переступать порог своего дома, пока Иерусалим не будет освобожден, а Стена Плача возвращена еврейскому народу. Потом он вспомнил своего наставника и прогулки, которые они совершали вокруг Старого города, вооружившись телескопическим биноклем, позволяющим приблизить недосягаемое. «Что бы старики сказали, — подумал Замуш, — если бы знали, что в эту минуту я хожу по всем тем местам, о которых мы вместе мечтали».

Он испытывал острую потребность немедленно приобщить их к своей радости и тотчас отправил один из джипов за раввином-отшельником. В этот день раввин, впервые за долгие годы, переступил порог своего дома.

Тем временем Замуш со своей ротой дошел до здания тюрьмы — кишлы. Иорданский флаг, вывешенный над одним из корпусов, был немедленно спущен, а многочисленные снайперы, укрывавшиеся на Западной стене, расположенной против еврейского Иерусалима, были обращены в бегство. Замуш двинулся дальше и достиг Башни Давида. Поднимаясь на башню, он на какую-то долю секунды высунул голову наружу. Тотчас прогремели выстрелы. Пули расплющились об облицовку в считанных сантиметрах («им чуть было не удалось меня ухлопать»).