Моше Натан - Битва за Иерусалим

Через некоторое время на КП стали поступать сведения о размерах потерь у парашютистов и о сотнях выбывших из строя раненых. Рации и сообщавшие данные связные дополняли картину мрачными красками. Список жертв все увеличивался, и чем становился он длинней, тем хуже становилось настроение Моти, который на протяжении всех ночных и утренних боев не мог себе точно представить, что происходит с его частями, и только теперь понял, какой силы удар был обрушен на его бригаду и как сильно потрепало его полки. Это был один из самых тяжких и горьких моментов в его командирской биографии. Два комполка, вызванные к нему в разные часы утра, бродили вокруг, как сомнамбулы. Особенно трудно было смотреть на Иосефа, солдаты которого на холме Гив’ат- Хатахмошет приняли на себя самый страшный из всех ударов войны. Он бродил, как тень, изнемогая под грузом ответственности за десятки потерянных им солдат. Связь с командиром 8-го полка прервалась, но уже имевшиеся сведения указывали на то, что полк этот — которому в генеральном плане Моти отводилась роль резерва, дабы сохранить его силы для удара по Старому городу, — пострадал сильнее остальных. Приходилось принять в расчет, что в таком состоянии пока не под силу выполнение той исторической задачи, которую предполагал возложить на него Моти.

В то время, когда КП Моти был перебазирован с прорванной границы в музей Рокфеллера, ко-мандующий центральным сектором Узи Наркис связался с генштабом и сообщил, что, по его мнению, бригада парашютистов в этот же день должна вступить в Старый город. Из генштаба ответили, что следует повременить. Спустя несколько часов Узи повторил звонок и заявил начальнику генштаба: «Если не позволите мне овладеть Западной Стеной, вы будете виноваты в том, что Стена останется в руках иорданцев». Тем временем он отдал Моти распоряжение разработать план штурма Старого города.

В полдень в Иерусалим прибыл Моше Даян. Он встретился с Наркисом, и оба решили выехать на израильский выступ на горе Скопус, которая благодаря занятию квартала Шейх-Джарах и гряды Ша- афат была освобождена от девятнадцатилетней осады.

Они сели в штабную машину и начали подъем на гору по серпантину — той самой дороге, по которой со времен Войны за Независимость лишь раз в полмесяца поднимался бронированный отряд, доставлявший смену, снаряжение и продовольствие 120 осажденным полицейским, оборонявшим гору.

Последнее восхождение этого отряда должно было состояться за несколько дней до войны, но было отменено то просьбе иорданских властей, которые заявили, что з связи с напряженностью, создавшейся из-за блокады Тиранского пролива, они не отвечают за последствия, если массы из Старого города ринутся на гору, чтобы расправиться с израильскими полицейскими. Правительство Израиля, старавшееся в дни состояния готовности воздержаться от малейшего инцидента на иорданской границе, уступило и отменило отправку этряда. Тогда никто не мог предположить, что больше никогда не понадобится посылать его.

После покорения Гив’ат-Хатахмошет и квартала Шейх-Джарах отряд этот стал историческим анахронизмом. Его бронеавтомобили, отправленные на разные участки Иерусалимской битвы вывозить раненых и подвозить оружие, напоминали теперь динозавров.

Даян и Наркис поднялись на вершину горы Скопус и вошли в поврежденные здания университета. Казалось, что с момента, когда в 1948 году университет был оставлен, время здесь замерло. На полу валялись бланки библиотечных заказов и тетради студентов, успевших за это время стать отцами нынешних студентов. Даян с Наркисом поспешили на крышу Национальной библиотеки, откуда возможен был обзор всего Иерусалима — еврейского, иорданского и Старого города.

Здесь, на вершине горы Скопус, Даян глубоко вдохнул кристально-чистый воздух иерусалимских холмов… Далеко на горизонте виднелась полоса свергающей синевы. Мертвое море! По сторонам здания юленели рощи, белели глыбы мрамора… из-под паутины, оставленной временем и заброшенностью.

А напротив, к западу — снова он, сокровенный герой всего нашего повествования: Иерусалим. Иерусалим открытых и недоступных Врат и священных площадей. Иерусалим ущелий, олив и рассыпанных по склонам гробниц. Иерусалим алых черепичных крыш и соснового аромата. Иерусалим золотистого солнца и освежающей, как сок граната, тишины. Иерусалим, увенчанный коронами из камня, золота и серебра, который прекрасней всех поэм, сложенных в его честь тысячами поэтов.