Ежи Путрамент - Сентябрь

Понимала ли это Анна? Несколько месяцев назад ей попали на глаза предсмертные строки Лесьмяна [35] Болеслав Лесьмян (1878–1937) — известный польский поэт, представитель польского символизма. . Странное стихотворение, из тех, что стоят на трудноразличимой границе между шедевром и халтурой. Ее все время преследовали его навязчивые строки:

Нет, то был голос, только голос, Лишь голос — больше ничего.

Анне казалось, что поэт удивительно точно выражает и ее собственное настроение, и она даже черпала в этих строках какое-то грустное утешение. Так больному приносит облегчение, хотя и воображаемое, название болезни, которая его мучает. Только предвоенная лихорадка стерла из памяти Анны эти строки. Нет, Анна не понимала, а может быть, понимала, но только чуть-чуть. Меньше даже, чем Лесьмян.

Было бы неправильно утверждать, будто ее энтузиазм — это следствие повседневной тоски. Не разбираясь в политике и не любя ее, Анна презирала Гитлера по многим причинам. Он был удивительно вульгарен — эти усики, этот нос, этот лоб! Все, что он провозглашал, было направлено против полузабытых истин, почерпнутых еще в шестом и седьмом классах из «Антека», «Хама», «Михалека» [36] Названия произведений Б. Пруса и Э. Ожешко. . Как бы Гитлеру назло, Анна стала афишировать свою близость с университетскими подругами-еврейками. Отец Анны был известным врачом, и она никогда не знала лишений, но с детства усвоила: надо стыдиться того, что другие люди бедствуют. А Гитлер призывал к уничтожению бедных, слабых и гонимых. Его проклятия и угрозы помогли ей понять, как горячо она любит свою страну, эту плоскую, однообразную, отсталую и убогую Польшу. Сперва она стыдилась этого чувства. В ее среде издавна считалось признаком хорошего тона вообще скрывать свои чувства и уж, во всяком случае, не распространять их на серую, нищую родину. Пусть этим занимаются капралы и кухарки — для них и стряпаются сентиментальные, патриотические, халтурные фильмы. Потом чувство Анны так выросло, что она забыла о стыде. Каждое новое выступление Гитлера она воспринимала как прямой вызов ей лично. Впрочем, в сущности, так оно и было.

Освободившись от угрозы жалкого прозябания, Анна поддалась другой болезни, правда менее опасной. Ей стало казаться, что вся ее деятельность во всех этих ПВО и кружках медицинской помощи до смешного ничтожна перед лицом нарастающей угрозы войны. И может быть, именно поэтому, когда одна знаменитость из числа знакомых Виктора, сама Гейсс-Тарнобжесская, предложила организовать выступления в воинских частях, Анна дала согласие.

Долгое ожидание у Бурды, правда, сразу ее охладило. Обе ее спутницы без умолку болтали о каких-то бабьих делах — модах, ворожеях, о какой-то удивительной пани Мальвине, которая, по мнению Нелли Фирст, отлично разбирается во всем, даже в политике… Гейсс отмахивалась, говорила, что не верит.

Страшно неприятен был сам визит. Анна считала себя оскорбленной, причем ее самолюбие было уязвлено весьма ощутимым образом: выходит, она особа второго сорта и ей далеко до Фирст и Гейсс. Она дала себе клятву никогда не переступать порога приемной сановников. Бесполезность этой жертвы ее окончательно пришибла.

Но на другой день Гейсс позвонила, что все, мол, в порядке, и Анна обрадовалась. Виктор, разумеется, принял это известие весьма кисло. Она не очень стремилась разгонять скверное настроение мужа, но все-таки попробовала сыграть на его новой страсти и попросила объяснить ей причины возникновения кучевых облаков. Виктор сделал это, правда с меньшим, чем обычно, энтузиазмом. Его ошеломила поездка Риббентропа, он заикнулся было, что неплохо бы провести каникулы в Румынии. Анна возмутилась: уехать в такое время? Она привела в пример Бурду: он ведь не покидает свой пост.

Через два дня Анна вместе с труппой театра, в котором работала Фирст, выехала в одно из дачных мест под Варшавой, где в жалком лесочке был расквартирован какой-то полк. На двух грузовиках разместились актеры, декорации и костюмы. Фирст ехала в размалеванной серыми, зелеными и коричневыми пятнами штабной машине. Она прихватила с собой костюмершу и горничную. С аристократически-чопорной любезностью актриса пригласила Анну к себе в машину.

Нет, это путешествие не доставило Анне удовольствия. Фирст до такой степени чувствовала себя центром всего происходящего, что трудно было понять, что составляло главную цель путешествия — поднятие духа армии или демонстрация в новых, живописных условиях действительно выдающегося таланта актрисы.