Аурел Михале - Тревожные ночи

Камышовые заросли были так густы, что мы едва пробирались сквозь них. Стояла кромешная тьма. Шумевший в камышах, завывавший в ветвях прибрежных тополей ветер бросал нам в лицо какой-то удивительно мелкий дождь. Небо стало черным, как деготь; с песчаного берега доносился размеренный плеск дунайских волн.

— А погодка-то портится, — прошептал связной, поеживаясь, словно его лихорадило.

Наши лошади сами отыскали дорогу и вышли на прогалину, в конце которой голубыми искрами светились воды Дуная. Шум волн, казалось стремившихся разорвать окутавшую их темноту ночи, вдруг усилился, предвещая наступление бури; ветер бешено гудел между стволами деревьев, окружая их плотной завесой водяной пыли.

Там, по ту сторону Дуная, находился болгарский берег. В темноте мы не могли разобрать его очертаний, его мягких, уходивших вдаль линий. Я вспомнил о сообщении командира полка, и этот берег показался мне теперь более близким. Меня внезапно охватило чувство благодарности, что-то теплое и радостное… «Молодцы, товарищи, — подумал я о болгарах, — хорошо, что вы восстали! Наконец-то и в этом уголке мира станет посветлее!» И я представил себе, как они сейчас ведут бои с немцами, какие вели мы 23 августа.

Я пришпорил коня и направился к рыбачьим хижинам. Рыбаки собрались под камышовым навесом. Они еще не ложились спать: вчерашнее нападение встревожило их. Они сгрудились вокруг небольшого костра, который то вспыхивал на ветру, то снова затухал. Мы отвели лошадей за угол и поставили их под навес. В это время среди рыбаков раздался раскатистый хохот, заглушивший завывание ветра и шум реки. Мы поспешили к ним и уселись на подвинутый нам их старостой Маринчей чурбан. — Чему это вы смеетесь? — спросил я.

— Да вот на нашего чудака, — сказал Маринча, показывая на парнишку, который смущенно рылся в углях. — Вчера ночью, когда напали немцы, поднимаю я это весло, чтобы хлопнуть одного из них по лбу, но не успел и дотронуться до него, как тот раз — и в воду. Осерчал я, снова замахиваюсь веслом, чтоб трахнуть другого, гляжу — и этот на дно пошел… Что за чертовщина, думаю, словно сам дьявол за нас! И снова поднимаю весло… как вдруг из-под воды выныривает вот этот парень. Что ж вы думаете?! Оказывается, он нырял в воду и хватал немцев за ноги.

— Ха-ха-ха, — опять засмеялись рыбаки.

Я тоже от души расхохотался. Но вдруг Маринча прервал смех и спросил, что я сделал с пленными немцами.

— Отослал в полк, — ответил я. — Оттуда их отправят в лагерь. Что ж с ними еще делать?

— Надо было бы отдать их нам, чтобы мы сами судили, — хмуро возразил он. — Вы знаете, что они натворили! По дороге сюда в одном селе за Зэвой они подожгли дома и расстреляли всех детей! Вот туда бы их отвести да отдать в руки народа! Вот что нужно было сделать! — глухо проговорил Маринча.

Что я мог ему ответить? Я замолчал, чувствуя на себе колючие взгляды рыбаков.

— Весь мир превратили в развалины, столько горя всем принесли! — сердито выпалил Маринча. — Проклятые собаки!

Мне довольно часто приходилось бывать в хижинах рыбаков и отведывать по их приглашению вкусной ухи или обжигающей рот жареной рыбы прямо с раскаленных углей. Я хорошо был знаком с их жизнью. И я знал, что ни один из них не испытывал такой ненависти к немцам, как Маринча… Я внимательно посмотрел на него и заметил, как судорожно дергаются мускулы его лица и сверкают в отсветах костра черные глаза. Огонь отбрасывал красноватые блики на голую богатырскую грудь рыбака.

— Вот придет скоро справедливость… — добавил он чуть тише.

— Почему скоро?! Уже пришла, она уже в Крайове, — возразил один из рыбаков.

Я понял, что они говорят о Красной Армии. Только ли они одни ее ожидали? Нет, ее ждали все! И мы тоже!.. Теперь, после первого замешательства, немцы пришли в себя и всеми силами пытались пробиться через границу в Болгарию. Как мы одни могли им противостоять? Мы были в силах лишь сдерживать немцев на Дунае в ожидании подхода советских войск, чтобы потом совместными силами разгромить их.

Каждый думал о Красной Армии как о символе справедливости, той самой справедливости, о которой так истосковались наши сердца. Некоторое время молчание в сарае нарушалось лишь воем ветра да гулом плещущихся о берег волн. Иногда под навес прорывалась мелкая дождевая пыль. На зеленых концах брошенных в костер ивовых веток шипел беловатый сок.

— Вот так-то, господин младший лейтенант, — снова заговорил Маринча, и его голос прозвучал как-то особенно резко. — Следует отплатить немцам за все, что мы вытерпели по милости Гитлера.