Аурел Михале - Тревожные ночи

— От страха с ума спятили! — говорил Таке. — Видно, прямо из самого пекла вырвались…

Машины шли бесконечной вереницей всю ночь. К утру их стало уже меньше, а на рассвете мы видели лишь одиночные машины. Завывая, они мчались вслед за теми, которые, может быть, уже достигли Дуная.

Вскоре, после того как проехали машины с немцами, в село въехали телеги богатеев. Они, прослышав о немцах, решили вернуться обратно. На первой телеге, на мешках, восседала толстомордая Кирилэ, за ней ехала попадья, затем жена жандарма и другие. Батраки вели под уздцы их лошадей. Богатеи держали себя уверенно и нагло. Однако, узнав, что в селе уже нет ни одного немца, они страшно перепугались, хотя обратно в кукурузу все же не вернулись.

На четвертый день все стихло. К обеду прошло лишь несколько машин, наверное долго где-то блудивших и только теперь выбравшихся на дорогу к Дунаю. А вечером появилась румынская машина с семью — восемью солдатами. Один из них остался в селе, остальные поехали в Бухарест. Оставшийся солдат был из семьи Кэлэрашу, одного призыва со Штефаном и Таке.

В тот же вечер у него во дворе собралось почти все село. Приковылял туда и Таке. Участник боев под Яссами и Подул Илоайей, откуда он еле-еле уволок ноги, Мирон Кэлэрашу сообщил нам невероятную новость. Оказывается, они повстречались с русскими недалеко от Мэрэшешти и те отпустили их по домам.

На следующий день большинство селян вышло работать в поле. Пошла и я с Таке. Наш клочок земли находился рядом с кукурузным полем. Нужно было скосить просо, которое мы оставили на семена. Его уже давно следовало убрать. Жара стояла страшная, и просо в любой момент могло осыпаться.

По дороге Таке сообщил мне, что Кэлэрашу рассказывал о том, что теперь возвращаются и пленные из России. Тут я опять вспомнила о Штефане и невольно загрустила…

Работа как-то не спорилась. Я часто останавливалась и, сама не зная почему, посматривала в сторону Урзичени, словно ожидала, что на дороге вот-вот покажется Штефан. Таке заметил мое волнение и, видимо, все понял, но ничего не стал говорить мне. Он терпеливо собирал сжатое мною просо и складывал его кучками. Вязать снопы все равно приходилось мне.

К вечеру, когда проса осталось не более чем на пять — шесть снопов, я увидела, как по дороге со стороны Урзичени движется облачко пыли. Я бросила работу, выпрямилась и стала смотреть на дорогу. Облачко росло и приближалось, постепенно расползаясь по придорожным посевам. Вскоре я заметила две военные машины. Неуверенными шагами я направилась к дороге. Таке молча, с грустью посмотрел мне вслед, но продолжал работать. Я остановилась на краю жнивья с серпом на плече, пытаясь рассмотреть машины. Но пыль висела, как завеса, и их было плохо видно. И только когда до машин осталось двадцать — тридцать шагов, я поняла, что это немцы.

Я быстро повернулась и с тяжестью на сердце пошла обратно по жнивью, как вдруг услышала за своей спиной скрип тормозов и шум шагов. Оглянувшись, я увидела на обочине дороги немецкого офицера, который кричал, старательно выговаривая каждый слог:

— Was-ser! Was-ser [9] Вода! (нем.). ! — и показывал мне белую жестяную кружку. Я бросилась бежать к Таке и спросила, стоит ли дать им воды.

— Дай! — ответил он и процедил сквозь зубы, глядя на немцев: — Чертово племя, и когда только конец этому будет! Не видишь — они словно бешеные. Еще, чего доброго, стрелять начнут!

Я взяла кувшин и побежала на дорогу. Офицера окружали теперь человек шесть немцев. Они молча ждали меня с фляжками в руках. Разливая воду, я посмотрела на них и испугалась. Глаза у всех были красные, мутные, с каким-то холодным блеском, взгляд блуждающий, словно у сумасшедших. «Видно, спятили от страха!» — подумала я, и у меня поджилки затряслись. Я налила воды в кружку офицера и, почувствовав, что руки не слушаются меня, тут же протянула кувшин солдатам.

Офицер залпом выпил воду и снова протянул свою кружку. Но кувшин был уже пуст. Воды хватило лишь нескольким солдатам. Недовольный офицер опять сердито произнес:

— Was-ser!..

Я поняла, что он спрашивает о колодце и показала ему рукой в сторону села. Потом он, так же, как и другие проезжавшие до него немцы, спросил о городе Кэлэраши. Я опять махнула рукой в сторону села и хотела взять у солдат свой кувшин, но он что-то крикнул им, и двое из них тотчас бросились ко мне, схватили за руки и, вывернув их за спину, толкнули меня к машине. Я начала вырываться изо всех сил и кричать: