Аурел Михале - Тревожные ночи

Таке замолчал. Было видно, что ему тяжело вспоминать об этих днях своей жизни. Мысли о Штефане не покидали меня. Тяжело вздыхая, я зарылась лицом в подушку. Немного погодя я снова почувствовала, как горячие руки Таке прикоснулись к моей голове и плечам. С улицы донесся шум просыпающейся деревни. Тут я вспомнила о новости, которую принес вчера железнодорожник, что будто бы кончилась война, и о слухах, распространяемых толстомордой Кирилэ, попадьей и женой жандарма. Я соскочила с постели с мыслью о Тудореле. Как раз в этот момент он открыл окно и, помахав ручонкой, крикнул:

— Папа Таке, доброе утро!

Таке, опираясь о столб терраски, поднялся на ноги и сделал ему палкой знак, чтобы он приходил к нам.

После этой ночи в течение двух дней на улицах села не было видно ни одного человека. Казалось, оно вымерло.

Люди в страхе перед большевиками попрятались в погребах и в сараях. Даже собаки не бродили больше по пыльным жарким улицам. Все, что поценнее, было укрыто бог знает в каких тайниках. Домашнюю птицу заперли в душных курятниках или отвезли в поле. Семейство Кирилэ и других богатеев, а также попадья и жена жандарма со своими кривляками дочерьми спрятались в кукурузном поле. Все село знало, что богачи закопали у себя во дворе зерно, половики, одеяла, праздничную одежду и т. п., точно так же, как во время наступления немцев в первую мировую войну.

— Тьфу! — глядя на это, плевался с отвращением Такс. — Видно, спятили все!

В нашей стороне села лишь мы оставались на месте. Мне было очень страшно, но я не осмелилась перечить Таке, который решил никуда не уходить. К тому же мой ребенок, с которым я могла бы убежать куда глаза глядят, по-прежнему жил у свекрови. За кого же мне было бояться?

Таке уверял меня, что русские его не тронут. А разве могла я оставить Таке одного в такое время! Целый день он сидел на завалинке, опершись, как обычно, на палку и положив ногу на деревянную скамеечку. Время от времени он поднимался и, опираясь на палку, прихрамывая, выходил на безлюдную улицу. Там Таке останавливался и, приложив руку козырьком к глазам, долго всматривался в даль. Кругом стояла тишина, не видно было ни души. От такой тишины звенело в ушах, гудело в голове. Все было подавлено августовским зноем.

Ночью мы оба молча лежали на терраске и прислушивались к звукам, долетавшим до нас из бескрайней степи. Рядом с Таке я всегда чувствовала себя спокойнее — я верила в его силу, доброту и ясный ум. Когда он задремал, я, опершись на локоть, склонилась над ним, как над ребенком. Он дышал спокойно и глубоко. На его загорелом лице, на губах, закрытых веках — на всем лежала печать глубокого душевного покоя. Я не выдержала и, обняв его, припала к нему щекой. «Может быть, и мне наконец выпадет счастье!» — подумала я и прижалась к нему еще крепче, словно боялась потерять его.

На второй день к вечеру Таке опять вышел на улицу и, волоча искалеченную ногу, поплелся на околицу села, откуда были видны уходившие вдаль дороги.

— К нам не придут, — грустно проговорил он, возвратившись. — Пошли прямо на Бухарест…

Вечером село вновь ожило. Людям надоело ждать, и они вышли из своих убежищ. Их все больше охватывало сомнение в правильности распространяемых богатеями слухов. В эти дни я, как и остальные крестьяне, впервые почувствовала радость свободы. Никто больше не выказывал свою власть — ни жандарм, ни сборщик налогов, ни примарь [8] Примарь — сельский староста. , ни управляющие помещика, у которого мы арендовали землю.

— Живем как птички божьи! — шутил Таке с заходившими к нам односельчанами.

Но на третий день в село неожиданно вошла колонна немецких грузовиков, набитых солдатами. Мгновенно все село наполнилось гулом и едким запахом отработанных газов; пыль, поднятая машинами, тяжелым беловатым облаком висела в воздухе. Она толстым слоем покрывала машины, серые мундиры солдат, их тусклые стальные каски и перепуганные лица. Никто не вышел из дому, и колонна прошла, словно через вымершее село. Из-за заборов и занавесок люди со страхом поглядывали на немцев. Но те и не думали останавливаться; они мчались сломя голову, как бы ощущая позади себя ледяное дыхание смерти. Русские шли за ними буквально по пятам. Лишь на миг посреди села, на перекрестке двух улиц, остановилась головная машина. Сидевший в ней офицер, поймав какого-то мальчишку, спросил, где дорога на Кэлэраши.

— Бегут к Дунаю, — догадался Таке.

Разбитые в Молдавии русскими, немцы сплошным потоком катились к болгарской границе. В этот день в селе ни на минуту не прекращался рокот моторов. Через него на юг прошли уже сотни автомашин, танков, пушек, облепленных, словно мухами, отступающими солдатами. Редко-редко какая-нибудь машина съезжала с дороги, чтобы набрать воды, а заодно прихватить выбежавшую из сарая курицу. Колонны, проходившие вечером, наводили ужас на жителей села. Порой немцы стреляли с машин по домам, по окнам, когда там вспыхивал огонек.