Аурел Михале - Тревожные ночи

В это мгновение по его лицу проскользнула тень, и оно стало холодным и хмурым. Обычно мрачность была чужда Таке. И теперь он, казалось, хотел от ее избавиться, но не мог. Она затаилась в нем. Наконец Таке тяжело вздохнул. Его грудь под моей рукой поднялась, жадно вбирая пахучий ночной воздух.

— Таке! — прошептала я, и мое сердце сжалось в тревоге, когда я увидела, что и он, такой сильный, тоже будто чего-то боится.

— Эх! — простонал он. — Почему это не случилось раньше? Может быть, теперь я не был бы калекой, да и Штефан остался бы жив!

Я вздрогнула, осторожно высвободила свою руку и отодвинулась. Он же не шелохнулся и продолжал сидеть, опершись подбородком на палку. Его слова напомнили мне о Штефане, и я, как наяву, увидела его перед собой таким, каким он не раз являлся мне ночами. Передо мною встало лицо Штефана: длинное, худое и смуглое, его глаза, как маслины, живые и вместе с тем кроткие. Его улыбка… Так он улыбался только мне. Но вдруг глаза Штефана стали холодными и осуждающими. В испуге я судорожно схватила руку Таке.

— Послушай, — еле сдерживая волнение, прошептала я. — А что, если Штефан вернется?

— Он не вернется, — грустно ответил Таке, немного помедлив.

Потом, будто в отчаянии, тряхнул головой. Я была уверена, что Таке чтит память Штефана, иначе я не смогла бы быть вместе с ним. И уж, конечно, если бы в это мгновение вдруг свершилось чудо и в нашу калитку вошел Штефан, Таке первый бросился бы ему навстречу и обнял его. Потом он подвел бы Штефана ко мне и в тот момент, когда я упала бы на грудь первого мужа, ушел бы из нашего дома, ушел навсегда. Таким справедливым и добрым был Таке. Война изуродовала его тело, но не душу.

Таке был другом Штефана. Больше того, он любил его, как брата. Даже теперь, когда со дня смерти Штефана прошло уже около двух лет, он часто рассказывал, мне случаи из их детства, военной службы. Может быть, я потому-то и приняла его к себе в дом этим летом. Но из-за Таке я потеряла своего ребенка, так как свекор и свекровь, услыхав про Таке, тотчас забрали Тудорела к себе. Я ничего не могла поделать. По нашему закону они имели право так поступить. Зато сам Тудорел очень полюбил доброго Таке и частенько бегал к нам. Но однажды свекровь заметила это и стала стеречь его пуще глаз. Однако ребенок остается ребенком; по утрам он, махая ручонкой, кричал нам в окно:

— Добоое утро, папа Таке!

Когда Таке слышал это, у него сердце разрывалось от боли. Он любил мальчика, как любил Штефана, как любил и меня. Поднявшись со своей постели на терраске, он приветливо махал Тудорелу своей палкой, делал ему знаки, чтобы тот приходил к нам. А когда мальчика оттаскивали от окна, Таке возмущался:

— Что им нужно от ребенка?!

Думая обо всем этом, я опять прижалась к Таке и снова почувствовала силу этого человека.

— Видно, так ему на роду было написано, — проговорил Таке немного погодя. Он сокрушался, что Штефан не дожил до конца войны.

И снова замолчал, словно задремав.

Суматоха в селе постепенно улеглась; наступила предрассветная тишина. Вскоре, подобно дыханию самой земли, потянуло легким утренним ветерком. Дрогнув, затрепетали листики растущих у ворот акаций. Я почувствовала, как на мои ноги упала роса. Я еще сильнее прижалась к Таке. Он вздрогнул, повернулся ко мне и, положив руку на мои плечи, крепко обнял. Его рука покрыла меня, словно крыло орла. Так я и сидела с ним, с моим Таке, погруженным в тревожные мысли.

Спустя некоторое время я снова вспомнила о Штефане и взглянула на Таке.

— Моя мать говорила, — взволнованно прошептала я, — что после первой мировой войны некоторые пленные возвращались на родину и через десять лет…

— Было такое, — подтвердил он. Потом тихо, с каким-то раздражением проговорил: — Но Штефан не вернется… Сама знаешь это… Не может он вернуться!

Мне вроде досадно стало, что Таке лишает меня даже надежды на возвращение Штефана. А ведь я и сама знала, что Штефан никогда не вернется: уже две зимы прошло с тех пор, как я получила извещение о его смерти. За упокой несколько раз поминала. Не знаю почему, но мне иногда хотелось помечтать о возвращении Штефана. Может быть, потому, что Таке был добр и не сердился, когда я напоминала ему о Штефане. Или потому, что Штефан был моей первой девичьей любовью… Кто знает?! Может быть, этой ночью, чтобы уйти от душевного смятения, мне еще раз захотелось помучить Таке?.. Нет, конечно нет! Мне просто было досадно, что я никак не могла избавиться от мысли о возвращении Штефана. Я горько заплакала.