Аурел Михале - Тревожные ночи

— Нельзя! — решительно заявил он.

— Пойду…

Он упрямо покачал головой и отошел к воротам, в которые въезжала грузовая машина с брезентовым верхом. Фары ее были потушены. Паску движением руки показал шоферу, куда ехать. Грузовик остановился, уткнувшись радиатором в красную кирпичную стену. Рабочие тесной толпой окружили его. Из кабины вышел офицер, за ним какой-то штатский. В руках он держал автомат, а его грудь была перепоясана крест-накрест пулеметными лентами. Он встал на подножку машины и поднял руку.

— Здравствуйте, товарищи! — крикнул он.

У меня перехватило дыхание. Темнота как будто стала еще плотнее, мне казалось, что я ослеп. Я оперся на руку Паску и снова изо всех сил сжал ее. Паску молчал. Неожиданно вокруг нас началась суматоха, и несколько рабочих бросились к машине, удивленно восклицая:

— Марин… Эй, Мариникэ!

Это был отец.

Я не помню, что было дальше. От волнения я не мог дышать. Я почувствовал, что Паску с силой тащит меня куда-то, потом я оказался в объятиях отца. Он крепко прижимал меня к груди. Я, только я, чувствовал, как глухо и тяжело он вздыхал, как дрожали его ласковые пальцы, запущенные в мои лохматые волосы.

Потом отец быстро спрыгнул с подножки и подошел к кузову грузовика. Офицер, который уже залез на машину, передал ему несколько винтовок. Отец начал раздавать их каждому, кто подходил к машине.

К нам в Бэрэганскую степь вести всегда приходили с большим опозданием. Раньше других обо всем узнавали жители сел, лежащих вдоль железной дороги, а уж потом от них мы. И бывало, услышав какую-нибудь новость, мы никогда не знали, где тут правда и где выдумка. Все доходило до нас настолько приукрашенным, что было трудно докопаться до истины. Но когда в августе 1944 года Румыния порвала с немцами и пошла против них, эта новость долетела до нас в ту же самую ночь. Ее принес один машинист, который побывал в одном из сел по ту сторону степи.

Задолго до рассвета все наше село было уже на ногах. Мужчины собирались у ворот и на перекрестках улиц, а мы, женщины, испуганно перешептывались возле заборов. Богатеи и жандармы стали распускать слухи, что вот-де скоро придут большевики, начнут грабить и насиловать.

— Заживо с нас шкуру сдерут! Узнаете тогда кузькину мать! — злобно шептала толстомордая Кирилэ.

— Детей отымут, чтобы по своим правилам вырастить, а потом в армию заберут… — ныла многодетная вдова Марила. — А нас вывезут в Сибирь, в рабство…

Мы знали, что вся эта болтовня идет от попадьи и жены жандарма; это они в воскресенье, в церкви, затесались в толпу и, молитвенно осеняя себя крестным знамением, шептали: «Господи, защити нас от рабства и Сибири! Не дай нашим детям попасть в руки врагов!» Кое-кто из женщин, такие, как Кирилэ и Ликэ Градинару, поначалу лишь обалдело таращили на них глаза, а потом и сами, словно заразившись их испугом, стали класть поклоны и причитать. «А что, если это правда?» — подумала я тогда, и мне стало страшно. Больше всего я испугалась за Таке. Ведь он воевал против русских, и теперь ему придется за это расплачиваться. Разве кто посмотрит, что он вернулся калекой? «И я потеряю его, как потеряла Штефана! Господи, не наказывай меня снова!» — мысленно повторяла я про себя. От боязни за Такс мое сердце затрепетало. Я выбралась из толпы женщин и побежала домой. Таке я застала дома, на терраске; он сидел не двигаясь, опершись подбородком на палку, с которой никогда не расставался. Он не осмеливался подойти к воротам, как другие мужчины. Я села рядом и прижалась к нему, все еще дрожа от страха. Таке даже не пошевельнулся. Он не отрывал глаз от изуродованной ноги.

— Таке , — прошептала я, — знаешь, что люди-то говорят?

И тут же выложила ему все, о чем болтали женщины.

— А, ерунда! — проговорил он, выслушав меня.

Потом я поделилась с ним своими страхами, рассказала, почему так спешно вернулась домой. Ведь если русские придут, они притянут его к ответу за то, что он воевал против них.

— Возможно, — согласился Таке, не отрывая подбородка от рук, которыми сжимал конец своей палки. — Они вправе так поступить.

Я вздрогнула и еще сильнее прижалась к нему.

— Ну что ж, — снова заговорил Таке все так же задумчиво. — Что я один, что ли?

Он дышал спокойно, словно примирился со своей судьбой и заранее знал все, что с ним может случиться.

Просунув руку через ворот его домотканой рубахи, я коснулась его сильной широкой груди… «Он такой же справедливый и добрый, каким был всегда, — подумала я. — Вот и к русским он не питает зла».