Аурел Михале - Тревожные ночи

— «…Румыния вышла из затеянной Гитлером войны. Сейчас объединенный румынский народ начал борьбу за освобождение страны из-под ига гитлеровцев.

Во главе этой борьбы стоит Коммунистическая партия Румынии — авангард трудящихся города и деревни. Правительство Антонеску — правительство предателей страны и нации — свергнуто! Румыния окончательно порвала преступный союз с Гитлером!»

Не спуская глаз с Паску, я, полный гордости, слушал голос юноши в клетчатой рубахе. Я думал об отце, о матери, о Гицэ Стиклару, о том, как Паску взрывал поезда и как две ночи назад мы расклеивали листовки. А Паску за это время приклеил уже следующую листовку к стене другого дома. Я пошел за ним, продолжая вслушиваться в голос юноши в клетчатой рубахе:

— «…Встречайте с доверием Красную Армию, как нашу союзницу и освободительницу.

Румынский народ! Румынская армия! Вперед — на решительный бой за спасение и освобождение Родины!

Да здравствует свободная, демократическая и независимая Румыния!

Смерть немецким захватчикам и предателям Родины, находящимся у них на службе!»

Около Дворцовой площади мы были вынуждены укрыться под аркой одного из корпусов. Гитлеровские «юнкерсы» начали бомбить здания по улице Каля Викторией. Синева бездонного неба постепенно заволакивалась облаком дыма и пыли, поднявшегося от разрушенных и горящих зданий.

Громадный желтый силуэт Королевского дворца то появлялся, то исчезал за дымовой завесой. Где-то рядом с грохотом рушились стены, звенели падавшие на мостовую стекла, слышался плач женщины и испуганный крик ребенка. Вскоре заговорили зенитные орудия и пулеметы… Военные патрули, пожарные команды и вооруженные рабочие из патриотической гвардии с трехцветными повязками на левом рукаве бежали к площади… Мы кинулись вслед за ними. Там горели здания Атенеума, Королевского дворца, Городской библиотеки, Национального театра, Центральной телефонной станции…

Домой мы возвращались ночью. В центре Бухареста еще бушевал пожар. Черную бездну ночи пронизывали языки пламени. В красном как кровь зареве пожаров темными полосами выделялись стены разрушенных зданий.

В эту ночь я не спал. Тети Фаны не было дома, а с Паску я расстался около Северного вокзала. К полуночи мне стало душно. Я вышел во двор и взобрался на кучу мусора и кирпича. Отсюда было видно, как в центре города полыхали здания, озаряя темное ночное небо светом пожарищ. Тревога и страх заставили людей выйти из жилищ и укрыться в развалинах. Больше всего народу собралось в подвале оставшегося без крыши дома, рядом с домиком тети Фаны. Я видел, что пожары распространяются и на другие районы города. Гитлеровские самолеты еще гудели в воздухе и безнаказанно бомбили жилые кварталы. Я видел, как приближается к нам пламя пожаров. Вдруг кто-то крикнул:

— Горят Железнодорожные мастерские!

Эта весть быстро облетела всех, и вскоре в сторону Железнодорожных мастерских потянулась длинная цепочка бегущих людей. Я присоединился к группе рабочих, живших на нашей улице. Раздался стонущий, дрожащий звук сирены Железнодорожных мастерских. Я пустился бежать что было сил и, когда прибежал, увидел, как сотни рабочих тушили пожар. Они то появлялись, то исчезали в клубах дыма, вынося из горящих зданий запасные части, инструмент, станки. Некоторые тащили ведра с песком, другие помогали пожарникам качать воду. Мы тоже бросились тушить пожар.

Вскоре огонь был ликвидирован. Однако над Железнодорожными мастерскими еще долгое время клубились тучи дыма, пара и пыли. Мы сели у заводской стены и стали ждать рассвета. Никто не думал уходить. Здесь, в Железнодорожных мастерских, каждый из нас чувствовал себя в эти тревожные часы увереннее, чем где-либо. Кое-кто из рабочих ругал немцев. Но большинство, выбившись из сил при тушении пожара, молчало. Казалось, вся тяжесть происходящих событий навалилась своей массой на их худые натруженные плечи. Не отдавая себе отчета в этом, мы чувствовали ответственность за все, что происходит вокруг нас.

Вскоре появился Паску и объявил, что Коммунистическая партия повсюду организует отряды патриотической гвардии. И сразу же зашумел, забурлил заводской двор, словно прорвавшийся сквозь плотину поток. Где-то в глубине у литейного цеха послышалось тихое пение «Интернационала».

Я подошел к Паску и в темноте крепко пожал ему руку, точно так же, как он мою в ту ночь, когда я пошел расклеивать с ним листовки.

— Дядя Паску, я тоже пойду! — попросил я, прижавшись к нему.