Игорь Акимов - Дот

Травы на склоне было мало. Она росла клочками — там, где уцелели или оказались на поверхности остатки почвы. Майор Ортнер прикинул: дот строили года три-четыре назад. До этого в нем не было смысла — Германия была не та. Пока строили — трактора гусеницами перепахали весь склон. Потом его эскарпировали. После этого его больше не уродовали, считай, три весны и три лета. И все же почва не восстановилась. И пока не видно — когда восстановится. Удивительное место…

Первую кровь он увидал неожиданно (едва не наступил на нее), хотя до ближайшего тела оставалось метров десять, не меньше. Это было черное пятно. Впрочем, не совсем черное, а с лиловым отливом и с намеком на багрянец, как бы проступающий сквозь черноту. Вот так память иногда пытается выудить истинный ответ из уже провалившегося в щели между годами прошлого… Ах, почему я не художник! — подумал майор Ортнер. — Имей я глаз художника, я бы увидал в этом черном не два, а десятки оттенков, как десятки смыслов, и эта способность видеть, недоступная другим, может быть компенсировала бы, хотя бы отчасти, ощущение пустоты, от которого я не могу избавиться даже во сне. Черное пятно было уже припорошено пылью, как и сапоги майора Ортнера, но у этих двух (как же сказать правильно — «пылей»? смешное слово; ну, да все равно — пусть будет пылей), — так вот, у этих двух пылей было принципиальное различие в смысле: пыль на застывшей крови (положенная прошедшей ночью и бомбардировкой) намекала на бренность жизни, а пыль на сапогах убедительно доказывала, что и совершенство преходяще. Рядом с черным пятном, как сказано выше, не было тела, из которого вытекла эта кровь. Здесь лежал солдат, убитый накануне, понял майор Ортнер. Да, да, ведь лейтенант докладывал (обер-лейтенант), что они успели убрать трупы вблизи дороги; выше не стали подниматься, потому что уже светало, да и трупов было столько… Ведь они же где-то сложили убранные тела, а я не только не пошел взглянуть на них, но даже не поинтересовался, где они сложены… Что-то происходит с моей душой, подумал майор Ортнер. Она не успевает. Она явно не успевает за тем, что происходит со мной. Может быть — это защитная реакция? А я плачу за эту реакцию задним числом, уже с процентами. Надолго ли хватит?..

Первый солдат, к которому подошел майор Ортнер, был отброшен тяжелой пулей. Это подтверждали две едва различимые бороздки на земле. Получив удар, солдат пролетел метра полтора, но его ноги не оторвало от земли, и каблуками сапог он оставил свой последний автограф. Очевидно, грудь солдата была разворочена, но под курткой это только угадывалось. Кровь вся ушла через спину, на груди была засохшая пробка, почти вровень с краями дырки в куртке, и тонкий след струйки, которая иссякла, едва возникнув. Застывшие глаза были открыты; ему повезло — вороны до него не успели добраться. Рот был тоже широко открыт, и по застывшему выражению лица майор Ортнер понял, что солдат умер не мгновенно, он еще успел почувствовать боль и осознать (а может быть — и увидел?) свою смерть.

Майор Ортнер снял фуражку, чтобы вытереть пот, и взглянул налево, затем направо. Он знал, что подойдет к каждому телу, но хотел составить какую-то схему, выбрать правильный маршрут, чтобы не путаться, не повторяться — и при этом никого не пропустить. Решил пойти вправо — там, совсем близко, был край атакующей волны. Дойти до края, и уже оттуда — вверх-вниз, челноком, — пройти налево всю свою голгофу.

Но вот это уже неправда, — поймал он себя на слове. Голгофа подразумевает искупление, а у меня даже потребности в этом нет. Я не знаю за собой вины. Я ощущаю себя плавающей в воздухе ничтожной пылинкой, одной из мириады мне подобных, проявленных из небытия — и приведенных в движение случайным лучом света. Я не знаю, почему я оказался здесь (так легла карта), но я здесь, и у меня хватит мужества пройти свой путь.

Он повернул направо — и неторопливо пошел от тела к телу, с забытой фуражкой в руке, иногда останавливаясь, но не надолго. Дошел до крайнего тела, и там задержался, чтобы поглядеть, что осталось от батареи Клюге. Пушки стояли вразброс. Возле двух — уже открытые снарядные ящики. А вон и гильзы: все-таки успели пальнуть! Как же я не расслышал? Очевидно, они начали стрелять еще во время бомбометания, но спешка их подвела. Или цель из-за дыма и пыли толком не могли разглядеть… Еще два ящика брошены на полпути от повозки с боеприпасами. Лошадки пасутся, им что… На позиции несколько убитых комендоров, но между позицией и дорогой — ни одного тела: по убегавшим не стреляли… И все-таки эти парни успели пальнуть, да вот незадача: в это утро их счастье еще не проснулось, они первый раз в жизни оказались под пулеметом (это вам не полигон, где без помех демонстрируешь свое мастерство; это немножко другое!), и не нашлось ни одного мужественного человека, который бы преодолел страх, задержался, спокойно прицелился, и влепил бы один снаряд — только один! больше не надо, — но влепил бы точно… Клюге, Клюге — вот и вся твоя судьба. Ведь не первую же войну дышал вонью от своей пальбы, должен был знать, что нельзя идти в атаку без какой-то задумки. Не иначе! И где же твоя задумка? Теперь этого никто уже не узнает. Ты что-то хотел доказать мне, не мог этого сказать — субординация не позволяла, — и за эмоциями забыл, что в каждый бой нужно входить, как в самый первый, как в чужую комнату. Так тупо все получилось… Нет, решил майор Ортнер, на твою позицию, к убитым комендорам, я спускаться не буду. Они такие же, как и эти, но не хочу.