Игорь Акимов - Дот

— Как лошадки?

Начальник штаба запнулся и даже рот приоткрыл от растерянности: какие лошадки?.. Не надо было так цинично, подумал майор Ортнер, но тут же отказался от этого мнения. Может, как раз именно так и надо — жестко, без слюней…

— Какие лошадки, господин майор? — наконец выдавил из себя начальник штаба.

— Тягловые. Артиллерийские. Какие же еще?

Начальник штаба попытался вспомнить, но растерянность ему мешала.

— По-моему — все целы… Не могу сказать точно, меня больше волновала судьба людей…

Это было сказано без внутреннего противодействия — он на самом деле так думал.

— Распорядитесь, чтобы выяснили это.

— Слушаюсь, господин майор.

— Пулеметные расчеты — это я понимаю, — сказал майор Ортнер. — У них была дуэль с пулеметчиками русских — кто кого… Но снайперы! Но лейтенант!..

— Виноват, господин майор, я не успел уточнить. Командир второй роты, оба снайпера и пулеметчики были убиты русским снайпером.

— И никто не заметил, откуда он стрелял?

— О том, что это был снайпер — мы поняли только что. После осмотра погибших. Пули обычные, винтовочные. Калибр 7,8. И всех — наповал.

Может — мне все это снится? — подумал майор Ортнер. — И дот, и этот капитан (имеется в виду начальник штаба), и это утро, которое живет своей жизнью, параллельной моей, нигде не соприкасающейся со мною? Ведь этот снайпер мог убить меня сто раз! Я же чувствовал его почти физически. Да что я! — ведь еще до моего появления он мог настрелять здесь столько народу… Это не укладывалось в голове. И как жаль, думал майор Ортнер, что я так никогда и не пойму, что здесь на самом деле происходит. Я ведь сразу почувствовал, что здесь что-то не то, что я словно нахожусь в каком-то мистическом театре. Вроде бы и реальном, но на самом деле, как мираж, всего лишь запечатленном в воздухе. На сцене разыгрывается какая-то пьеса, я вроде бы и знаю ее, но каждый шаг сюжета и каждая реплика мне не то чтобы незнакомы, — они вообще не мне адресованы; они проплывают сквозь меня, словно меня и нет вовсе…

Тишина вдруг лопнула, как электрическая лампочка: звук был слабый и пустой. До этого момента тишина не ощущалась, а этот винтовочный выстрел ее материализовал. Выстрел послышался откуда-то сверху, от холма; затем — через неравные промежутки — как-то натужно и неубедительно хлопнуло еще и еще. Кажется — чего особенного? Война. На войне обыкновенно стреляют. Вот когда не стреляют — тогда гляди в оба, потому что так не должно быть. Но майора Ортнера эти выстрелы почему-то словно разбудили, и он, не думая, с неожиданной для себя прытью (капитан едва поспевал за ним) взбежал по насыпи к дороге и остановился на краю будущей траншеи; пока ее глубина не превышала и полуметра. Только здесь — еще не подняв голову — майор Ортнер сообразил, что ведь один из выстрелов (первый) мог быть сделан снайпером, и теперь, когда снайпер опять стреляет, появиться перед ним вот так… Но эту мысль майор Ортнер отбросил даже не рассуждая. Он чувствовал этого снайпера, чувствовал — и все. Он знал, что выстрел этого снайпера угадает среди тысячи других. Сейчас стрелял не снайпер.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что происходит. На вершине дота был красноармеец, и стреляли по нему то ли из орешника, то ли со склона холма, хотя трудно представить, что после попадания крупнокалиберной пули у человека могут откуда-то взяться силы, чтобы поднять винтовку, прицелиться и выстрелить.

Красноармеец вел себя странно. Хотя — чего странного? — если верить книжкам — именно так должен себя вести настоящий воин. (Ну конечно же — книжкам вообще верить нельзя, ни одному слову. Ведь их пишут не для того, чтобы сохранить и передать истину. Хотя бы потому, что истина у каждого своя, а чужую истину никто не знает, да и кому она нужна, если ею невозможно воспользоваться? Книжки пишут с единственной целью: развлечь. Или — что то же самое — научить обману. Здесь имеются в виду книжки о рыцарях, осмеянные еще Сервантесом, который уж точно знал, какова им цена в базарный день. Времена были простые и грубые, поэтому любой эпизод (подвиг), иллюстрирующий «кодекс чести», воспринимался, как забавная шутка. Еще яснее это видно в романах Дюма. Достоверно известно, что реальные дворяне (от слова «дворня», т. е. прислуга на побегушках) мылись разве что в чистый четверг, да и то обмывали лишь те части тела, которые были обнажены, не закрыты одеждой. Рубашек они никогда не снимали, пока те не истлеют у них на теле, то же и сапоги, в которых дворяне ложились спать, иначе ночью кто-нибудь непременно их стибрит. Оказавшись в Версале, нужду они справляли в том же помещении, где в данный момент находились, в углу или за портьерой. А что будешь делать? — ведь нужников во дворце не было, а носить с собою горшок… Что же касается шпаг и поединков («поднимите вашу шпагу, месье, я не убиваю безоружных»), то здесь очевидна тоска писателей, людей по большей части беззащитных и никчемных, о сатисфакции. Не могу в реальной жизни дать по морде, отметелить так, чтобы ни зубов, ни целых ребер не осталось, — ну так получи, сволочь, хотя бы в моем воображении. А пипла, как известно, схавает все. Ведь почти каждый человек беспомощен и слаб, в душе каждого живет затаившаяся детскость, живет едва теплящаяся память о пережитом в детстве счастье. Вот отчего так спасительны для души катарсис, творческий восторг и родительское чувство. И сопереживание герою, благодаря которому ты проживаешь несбывшиеся жизни, в которых ты настоящий, такой, каким себя знаешь только ты сам (вот она! — жизнь-мечта, жизнь, которая тебе впору, жизнь, в которой живешь как хочешь, ни на миллиметр не кривя душой), — Зорро без маски, без страха и сомнений.)