Игорь Акимов - Дот

Сейчас он неторопливо переводил взгляд, смотрел то на господина генерала, то на полковника. Думал: не вам решать мою судьбу. Душу помаленьку отпускало. В голове пока был сумбур, но уже началась кристаллизация. Он чувствовал: еще немного — и все прояснится, и смогу соображать.

Чтобы выиграть еще несколько секунд — спросил:

— Гауптман Клюге… — Майор Ортнер сделал вид, что пытается припомнить. — Не слышал… Можно узнать — каков он в деле?

— Вилли Клюге — лучший артиллерийский офицер в приданном нашему полку дивизионе, — сказал полковник. — Снайпер. И комендоры у него опытные. Для них это третья война.

Слово «снайпер» стало именно тем кристаллом, который превращает мутную рапу в прозрачную жидкость со слоем кристаллов на дне. Каждый отчетлив, бери любой.

— Мне понадобятся лучшие стрелки, — сказал майор Ортнер. — Самые лучшие.

— Снайперы есть в каждой вашей роте, — медленно сказал полковник. Это был не отказ, но резонное замечание.

— Я пока не испытывал их, — сказал майор Ортнер, — но не думаю, что на общем сером уровне…

— Вы их получите, — кивнул полковник.

— Позвольте подчеркнуть: самых лучших.

Полковник мельком взглянул на господина генерала — и опять уставился на майора Ортнера.

— Я вас понял, майор. Обычно я понимаю с первого раза.

— И еще: мне нужны хорошие разведчики. Не назначенные в разведку, а специалисты. Профи.

Полковник кивнул.

— Я хотел бы получить их немедленно, — сказал майор Ортнер. — Во всяком случае — через час они должны быть в расположении моего батальона.

Полковник усмехнулся, но удержался от комментария и опять кивнул.

— Мне нравится, майор, как быстро вы адаптировались к задаче, — сказали господин генерал.

Удивительное дело: банальная, пустая фраза, — но она смыла все кристаллы. В голове опять была пустота.

Майор Ортнер встал.

— Похоже, — сказали господин генерал, — у вас уже есть план?..

Вопрос был задан таким образом, что на него можно было не отвечать.

— Тяжелые бомбы, — напомнил майор Ортнер.

— Я помню, — сказал генерал. Он сложил карту и протянул ее майору Ортнеру. — Пользуйтесь. Очень рассчитываю на ваш успех.

Можно было просто отдать честь и выйти; пожалуй, так было бы лучше всего; но ведь между майором Ортнером и господином генералом… даже и не передашь словами то противостояние, которое было между ними. Оно было на уровне чувств, на уровне собачьего нюха. Оно никуда не делось. Может, у меня уже никогда не будет другого случая, подумал майор Ортнер, вспомнив о смерти, и все-таки не удержался, все-таки произнес:

— Успех… Если б он только от меня зависел!.. — Майор Ортнер все же подавил в себе иронию и взглянул прямо в глаза господину генералу. — Как утверждал великий Мольтке: всегда побеждает судьба.

Разведчики ему понравились. Они были уже в камуфляже, даже на касках камуфляжные колпаки, автоматы обмотаны такими же тряпицами, ни одна металлическая деталь не блестит, на ногах вместо солдатских сапог высокие ботинки из телячьей кожи. По тому, как они вошли неслышно, можно догадаться, что и подметки у них мягчайшие. Мешковатый камуфляж делал их более массивными, чем они были на самом деле, но и так видно, что парни крепкие. Лица… В лице разведчика всегда есть нечто, отличающее его от обычного солдата. На фронте каждый солдат ходит по краю; даже когда он не помнит о смерти, его подсознание чувствует ее присутствие, — и это видно по его глазам, по зажатости, по неосознанному стремлению стать маленьким и незаметным. Его бравада — это протестная реакция, не более того. Он пытается убедить — прежде всего себя, — что он прежний, такой же, каким был до того, как попал на фронт. А разведчик — настоящий разведчик — уже перешел черту. Он вычеркнул смерть из числа критериев. Как альпинист — или возьмем еще острее — как скалолаз, по собственному желанию рискующий жизнью, как парашютист, как горнолыжник, стремительно проносящийся между деревьев, — разведчик (когда он в деле) воспринимает жизнь столь обостренно, это такой форсаж! — что потом, кажется, никакого спирта не хватит, чтобы его душа расслабилась, а тело смогло заменить перегоревшие предохранители и опять наполнить пустой аккумулятор. Но пройдет несколько дней — и он ощутит неясную тоску, какую-то пустоту, недостачу. Он ощутит пресность окружающей жизни, серость ее. Он бы смирился с этим, но ведь он знает, что рядом, в нескольких сотнях метров отсюда, за минным полем и колючей проволокой — совсем другой мир. Не внешне другой, а в твоем восприятии, в твоем переживании его. Ах! лежать под кустом в двух шагах от мирно беседующих врагов… и чтоб один из них, докурив сигарету, отошел к кусту и помочился на тебя, продолжая через плечо говорить что-то забавное своим приятелям, а ты представляешь, как через час или два, когда он выйдет из блиндажа один, неторопливо проведешь по его шее ножом, и как при этом скрипнут (ты это услышишь не ухом, а ладонью, в которой держишь нож), рассекаемые лезвием хрящи его глотки…