Анатолий Чехов - Кара-курт

— А девушка твоя все правильно сказала, — неожиданно проговорил Артамонов. — Ты меня прости, Андрей Петрович, что вмешиваюсь, — понизив голос и подсаживаясь на край койки, продолжал он. — С первой встречи с нею хотел тебя спросить, как дальше думаешь. Эвон в какую даль прикатила. Хорошая ведь девушка, не обижай ее. В душе-то у тебя есть что к ней? Жалко ведь девушку...

— В душе у меня к ней светло, — признался Самохин. — Только сама душа кровоточит, не зарубцовывается.

— Прости. Я ведь тоже все думаю... Ладно. Давай лучше решать, что нам с Оразгельдыевым делать. Кайманову я всю эту историю рассказал, только поручать ему вести это дело не с руки: побаиваются Якова Григорьевича. Мало сказать, что он их насквозь видит, мысли на их родном языке читает, перед ним тот же Оразгельдыев на семь замков закроется.

— Я бы пока повременил, товарищ полковник, — сказал Самохин. — Вроде ничего не произошло. Пусть себе служит, как служил. А там дело покажет. Наверняка от этого Оразгельдыева ниточки далеко пойдут.

Андрей оценил, как полковник переменил тему разговора.

— От хорошей жизни в пустыню без воды и пищи не побежишь. Жмет кто-то на него, — сказал полковник. — Давай-ка мы этому Оразу придумаем должность, чтобы он к тебе поближе был...

Ничто не мешает ночью думать, вспоминать далекое и близкое, прислушиваясь к сторожкой тишине ночного среднеазиатского города.

Сияющий диск луны просвечивает сквозь темный узор листьев тутового дерева, раскинувшегося над головой. Трещат цикады. В арыке, протянувшемся вдоль асфальтированной дорожки, тихо журчит вода.

За противомоскитным пологом тонко и разноголосо нудят какие-то крылатые кровососущие твари, от этого еле слышного гудения внутри полога еще уютнее, отрешеннее от внешнего мира, хотя мир этот тут же, рядом, это вновь обретенный Андреем мир госпиталя с резкими запахами медикаментов и пропитанных кровью бинтов, с бредом, стонами, бормотанием, вскриками и всхлипами раненых.

Черный бумажный рупор репродуктора, висевший неподалеку от Андрея прямо на столбе, и здесь был тем главным центром притяжения, к которому стремились все, когда передавались сводки Совинформбюро. Андрею, побывавшему уже на фронте, было яснее, чем другим, что означали те или иные сообщения. Пожалуй, лучше всех остальных он понимал, какой ценой достигались наши первые, казалось бы, не очень заметные, но имеющие очень большое значение успехи, изменяющие весь ход войны.

Самое главное — немцев остановили под Москвой. Это была крупнейшая и военная и политическая победа. Но вся война впереди. Врага еще надо изгнать со своей земли. Тяжко знать это и оставаться в стороне от главных событий...

Раздумывая так, Самохин лежал и прислушивался к себе. Рука почти не болела. От каких-то порошков, которыми напоила его с вечера Марийка, он проспал несколько часов и сейчас чувствовал себя настолько хорошо, что невольно подумал: «А зачем я здесь?»

Андрей сел на койке, собираясь встать и уйти из госпиталя. В руку кольнуло так, словно туда ткнули раскаленным прутом, боль ударила в голову, на лбу выступил холодный пот. Едва сдерживаясь, чтобы не застонать, он снова осторожно прилег на койку. По дорожке между пологами кто-то шел в белом халате. Марийка!

После разговора с полковником Андрей невольно стал проверять себя, значит ли что-либо для него Марийка? Но и без проверки давно знал: каждый раз с ее приходом ему становилось теплее и спокойнее, словно она брала на себя большую часть его бед и забот. Он пока что ничем ей не ответил, не мог ответить, хотя знал, что давно стал для нее главным и единственным человеком на земле.

Марийка переходила от койки к койке, наклоняясь, всматриваясь через тюлевые сетки пологов в лица раненых, поправляла простыни, подушки, подносила питье. Андрей прикрыл глаза, с удивлением ощутив толчки сердца, отдающиеся пульсом в висках, дергающей болью в раненой рука.

Она подошла к нему, подсунула руки под тюлевый полог, проверила, есть ли в стакане вода, прикоснулась на миг ко лбу мягкими теплыми пальцами. Задержавшись всего на секунду и, наверное, решив, что он спит, перешла к другим раненым.

Некоторое время Андрей слышал ее удаляющиеся шаги, потом их заглушил долетевший со стороны улицы шум: движение машин, тарахтение повозок, голоса. Видимо, красноармейцы хозвзвода спорили, направо или налево им ехать. Но вот спорившие пришли к согласию, послышалось: «Нн-но, паразит!..»...Тарахтение колес... Все стихло.