Анатолий Чехов - Кара-курт

— Вот именно... Только по каким близким? — прервал его Артамонов. — Ну, ладно, разговор этот преждевременный. Давай-ка, друже, спать. Вставать-то рано...

Полковник вошел в комнату и тут же стал раздеваться, аккуратно складывая обмундирование на стуле.

Андрей остался на открытой террасе выкурить папиросу, собраться с мыслями, обдумать предстоявшую завтра беседу с генералом.

Движок, дававший свет комендатуре, уже не работал. Через окно, выходившее на террасу, в комнате видна была керосиновая лампа с прикрученным фитилем, бросавшая кружок света на белоснежную салфетку, которой был накрыт стол. На столе — пистолет и часы Артамонова, потертая планшетка... На террасе, у входа, рукомойник, железный таз под ним, рядом на табуретке — ведро с водой.

Андрей разделся до пояса, снял сапоги, достал из чемодана тапочки, с наслаждением умылся и вымыл ноги, принялся растираться полотенцем.

Со всех сторон вплотную подступала темнота. Доносился цокот копыт по каменистой тропе, то ли это уходил в сторону отряда посыльный, то ли — наряд к границе. Кто-то шуршал в сухой траве. Из комнаты широко и с переливами уже доносился мощный храп, полковник, видимо, обладал редкой и счастливой способностью засыпать мгновенно.

Андрей все еще оставался на террасе. Ночью никто не мешает думать, а решить предстояло многое. Завтра он должен еще до рассвета выехать на Дауганскую заставу, вернувшись, участвовать в совещании, которое здесь, на комендатуре, будет проводить генерал. До этого совещания он должен будет подать полковнику Артамонову рапорт об отправке на фронт.

Андрей вошел в комнату, достал из своего чемодана папку с вырезками из газет, конспектами, записями и дневниками — всем тем материалом, который был ему необходим в повседневной пропагандистской работе.

Уставший за день Аким Спиридонович так храпел, что мешал сосредоточиться, и Самохин громко почмокал языком, по опыту зная, что этот звук будит любого храпуна, как бы крепко тот ни спал. Артамонов недовольно проворчал что-то спросонья, грузно повернулся на бок и затих. Андрей присел на край койки, стал перелистывать вырезки, раздумывая все о том же: что он будет говорить генералу.

Через час Самохин прилег на койку, пытаясь уснуть, но сна не было, да и полковник Артамонов храпел нещадно. В течение ночи Андрей принимался несколько раз чмокать языком, чтобы сбить его храп. Аким Спиридонович, видимо, приспособился к изменившимся условиям и, только Андрей забывался, наверстывал потери с удвоенной силой.

Вконец измученный, с больной головой, Самохин оделся и вышел во двор. В дверях он едва не столкнулся с дежурным — сержантом Гамезой, который пришел доложить, что уже четыре часа и пора вставать.

Вместе с Гамезой к Самохину строевым шагом подошел коренастый старшина-сверхсрочник, громко доложил:

— Товарищ старший политрук, старшина сверхсрочной службы Амир Галиев в ваше распоряжение прибыл.

— Здравствуйте, товарищ старшина.

На Андрея смотрели умные, с монгольским разрезом глаза. Во всем поведении — ни намека на вольность, все точно по уставу. «Этот, сразу видно, кадровый», — одобрительно подумал Самохин. Он отпустил Гамезу и Галиева, наблюдая, как полковник Артамонов поднялся с постели, быстро оделся и, пожелав ему доброго утра, принялся плескаться под умывальником,

— Ужасная ночь! Ужасная ночь! — растираясь полотенцем, сказал Аким Спиридонович. — Ты, мой дорогой, совсем мне сегодня спать не давал. И давно это у тебя?

— Что, товарищ полковник?

— Да вот это, как его...

Артамонов почмокал языком: «Чи-чи-чи-чи-чи...» От контузии, что ли?

Андрей, пробормотав что-то невнятное, сбежал во двор с веранды.

Полковник проводил его удивленным взглядом, вслух пожалел:

— Точно. От контузии...

Свет фар выхватывал из темноты глинобитные стены кибиток, пыльную улицу, ветвистые чинары и карагачи, поднимавшие к небу темные кроны.

Утомленный бессонной ночью, Самохин забылся, устроившись с краю на заднем сиденье. Рядом покачивались на ухабах старшина Галиев и техник-интендант Ковтун, получившие приказ проверить боекомплект застав комендатуры. Капитан Ястребилов остался принимать молодое пополнение.

Из оцепенения Андрея вывела внезапная остановка.

Перед радиатором, отворачиваясь от слепящего света, раскинув руки в стороны, в одной из которых была берданка, стоял туркмен с редкой, расчесанной по волоску седой бородкой, росшей прямо из шеи. Лицо его казалось озабоченным, высокая папаха-тельпек съехала на самые глаза.