Павел Цупко - Торпедоносцы

— Эх, какую «акулу» упустил! — сокрушался Борисов. — Демин! Передайте «Розе» и «Изумруду»: «В районе квадратов… обнаружил линкор „Лютцов“ и три эсминца. Полный состав эскадры выявить не удалось. Следуют предположительным курсом девяносто градусов. Скорость пятнадцать узлов…» Ваня! Давай курс домой, а то горючее кончается…

Перед рассветом ударная группа немецкого флота, о которой Борисов предупредил командование, подошла к Сырве и вновь обрушила на боевые порядки наших войск трехсоткилограммовые снаряды. Вся флотская авиация пярнуской группы еще затемно находилась в боевой готовности и, едва позволила погода, вылетела на перехват врагу. Далеко в море немецкая эскадра была настигнута. На нее сразу бросились гвардейцы пикировщики Героя Советского Союза Константина Усенко, штурмовики и торпедоносцы, В течение короткого осеннего дня фашистские корабли подверглись сосредоточенным ударам с воздуха и понесли тяжелый урон; были повреждены оба «карманных» линкора, два эскадренных миноносца, четыре сторожевых корабля и тральщик; потоплены эскадренный миноносец, два больших тральщика и сторожевик. Только наступившая ночь да плохая погода спасли вражескую эскадру от полного разгрома.

24 ноября остатки гитлеровцев были выброшены с последнего пятачка эстонской земли и над полуостровом Сырве поднялся красный флаг победы. В тот же вечер Москва от имени Родины салютовала героям освобождения Моонзундского архипелага. Верховный Главнокомандующий Сталин объявил благодарность всем участникам боев.

Зима уже сковала льдом озера и реки, укрыла землю снегом. На Балтике участились шторма. Но враг не прекращал морские перевозки, и торпедоносцы использовали каждый просвет в погоде для полетов на свободную охоту.

…Густой и мокрый снег залепил лобовое стекло, полоской льда налип на передней кромке крыльев, на капотах, киле и даже на винтах, одел в нарядную гирлянду антенну над кабиной: самолет побелел, будто подкрасился. Только крылья и фюзеляж, обдуваемые сильной струёй воздуха, еще сохраняли серо-зеленую окраску. Но и она светлела, постепенно одеваясь в мягкую шубку изморози.

Моторы ревели на повышенных оборотах, но скорость держалась небольшой; обледенение было настолько сильным, что антиобледенительное устройство боролось с ним на пределе возможностей, самолет плохо слушался рулей, отяжелел. Нужно было немедленно садиться. Этого требовало и радио земли. Почти каждую минуту в головных телефонах звучал басовитый голос, в котором летчики без труда узнавали командира эскадрильи: когда в воздухе складывалась сложная обстановка, капитан Мещерин сам садился за микрофон.

— «Сокол» Двадцать седьмой! «Сокол» Двадцать седьмой! — гудели телефоны. — Возвращайтесь! Где находитесь? Дайте свое место! Как поняли? Я — «Весна»! Прием!

Борисов включал радиопередатчик, отвечал:

— «Весна»! Я — Двадцать седьмой! Нахожусь западнее вас в тридцати километрах. Иду на привод. Все в порядке. Прием!

«Иду на привод» означало, что самолеты летели на приводную аэродромную радиостанцию по ее лучу. Этот метод тогда только внедрялся в самолетовождение, но перегонщики владели им, и потому штурман Рачков уверенно прокладывал путь машинам домой.

Группа лейтенанта Борисова возвращалась с боевого задания. Час назад воздушный разведчик обнаружил в районе Либавы небольшой конвой противника. На его перехват и были подняты дежурные торпедоносцы. Взлетели парами; Борисов с младшим лейтенантом Ермышкиным и замкомэск первой эскадрильи Комлев со Стафиевским. На маршруте самолеты попали в сильный снегопад, началось интенсивное обледенение, и полет пришлось прекратить. Борисов повел своих в Паневежис.

Снегопад все усиливался. Видимость сократилась до полукилометра. Местность впереди самолета просматривалась всего на несколько сот метров, в стороны чуть больше. Торпедоносцы летели у самой земли. Макушки деревьев, крыши хуторков, холмы и впадинки, перелески, поля и болота, укутанные снегом, мелькали с непостижимой быстротой. Михаил часто отрывался от пилотирования — поглядывал на темнеющий справа силуэт ведомого и, чтобы поддержать у молодого летчика уверенность, переговаривался с ним, предупреждал о каждом своем маневре. Где-то позади шла вторая пара с Комлевым, Борисов ее не видел, но Демин постоянно докладывал о ней.

За Ермышкина Михаил беспокоился не случайно: он впервые взял с собой на боевое задание этого молодого и скромного летчика, чтобы «обкатать», И вдруг попали в такой переплет! В облаках на учебном самолете младший лейтенант летал довольно уверенно. Он и сейчас оправдывал надежды своего командира, в строю держался хорошо, на разворотах не отрывался. И все же Борисов волновался за него: предстояла нелегкая задача в такой круговерти вывести ведомого на аэродром, завести на посадочную полосу и посадить. В то время не существовало, как сейчас, специальной техники и электронной аппаратуры для обеспечения слепой посадки. Жизнь экипажа и сохранность самолета зависела только от мастерства летчика и его пилотажного искусства, от интуиции. Но о каком мастерстве могла идти речь, если Ермышкин еще полтора месяца назад был рядовым курсантом? Помочь сейчас ему мог только он, ведущий. Потому Борисов и поглядывал на ведомого, ободрял его.