Анатолий Марченко - Звездочеты

Дебаркадер был безлюден. Казалось, все, кто здесь побывал, наскучавшись за погожими днями, ушли на лесные тропинки, на поднебесный простор. Только стриженый парень спал у самого края причала, будто боялся прозевать приход катера.

— Он свалится в воду! — испуганно воскликнула Жека.

Максим и Ярослава взглянули на парня, но даже не улыбнулись. Слишком грустным был их внезапный, похожий на бегство отъезд. Максим, не отрываясь, смотрел на крутую излучину Оки, оттуда, из-за лесистого поворота, должен был появиться катер. Максим ждал его с таким нетерпением, будто только он и мог спасти от тягостных мыслей. Но катер не появлялся, стриженый парень громко храпел и, судя по блаженной ухмылке, вовсе не жалел, что его не тревожат.

— Все-таки очень русская она, эта Ока, — вздохнула Ярослава. — Очень русская…

— Еще бы! — подтвердил Максим, лишь бы что-то сказать в ответ.

— Если бы мы всегда жили здесь, — мечтательно сказала она.

И теперь Максим вдруг особенно остро осознал, что желание Ярославы, хотя и могло быть осуществлено, не будь особых, не считающихся с их мечтами, обстоятельств, в сущности, несбыточно — и сейчас, и, наверное, в будущем.

— Летом — да, но зимой? — не совсем уверенно пытался разубедить ее Максим, опасаясь, что она, размечтавшись, начнет высказывать такие мысли, от которых тоска станет еще горше.

— И зимой! — вместо Ярославы воскликнула Жека. — Зимой на санках вон с той горки!

— Я бы всегда жила здесь, — с добрым упрямством повторила Ярослава, как говорят люди, наперед знающие, что их мечта так и останется только мечтой.

Солнце, уколовшись о верхушки самых высоких елей, скатилось к горизонту, оставив после себя призрачное угасающее сияние. Река еще доверчивее прижалась к берегам, точно хотела укрыться своими кустарниками и лесами. Первая звезда с отчаянной решимостью взглянула на землю. В камышах у дебаркадера ударила хвостом злая щука. И тут же за поворотам хрипловато, по-мальчишески дерзко прогудел катер.

Стриженый парень ошалело вскочил на ноги, долго не мог поймать брошенный с катера конец.

На палубе во всю бренчала балалайка. Играл на ней мальчонка лет двенадцати. Он отрешенно склонился над инструментом и самозабвенно ударял по струнам длинными, словно деревянными, пальцами. На голове, в такт музыке, смешно трепыхался белесый вихор. Веселая удаль балалайки совсем не была с звучна ни одевшим Оку сумеркам, ни звездам, ведь кивавшим в еще высоком небе, ни настроению молчаливых пассажиров, окруживших мальчонку. Но он играл все отчаяннее и разгульнее, будто не мог, да и не хотел остановиться, и, казалось, изо всех сил старался развеселить притихших перед ночной темнотой людей.

— Я же говорила тебе — русская она, совсем русская, — шепнула Ярослава Максиму, и ему мгновенно передалось ее чувство прощания с Окой, с ним, Максимом, с Жекой, с покинутым на берегу Легостаевым, передалось настолько остро, осязаемо и глубоко, что он отвернулся, боясь встретиться с ее трепетным, ждущим сочувствия взглядом. Она ни слова не говорила о том, что навсегда умчались дни, которые они провели здесь, на Оке, что до разлуки остался всего лишь один шаг, но в том, как она повторяла и повторяла свою мысль, слышалось пронзительное признание в любви к России, которую ей предстояло покинуть.

Наконец катер отчалил, неторопливо пошел под углом на середину реки. Ярослава усадила Жеку на скамью, а сама прижалась к поручням и, как зачарованная, смотрела на удалявшийся берег. Даже стриженый парень показался ей сейчас неотделимым и от этого берега, и от одинокого дебаркадера, и от всего, что связывало ее с Окой.

Потянуло прохладой. Таинственно и поспешно, точно боясь, что их подслушают, зашептались леса. Катер скатывался вниз по течению легко и сноровисто — ему в этом помогала река. Луна вдруг заполыхала над лесами, чудилось, что, заберись сейчас в любую чащу — все равно отчетливо отпечатается перед глазами каждая тропка и каждая хвоинка на ней.

Ночь была тихой, величавой. Стихли дожди, отгрохотали ближние и дальние громы, небо стало свободным и безбрежным.

Ярослава отпустила поручни и увидела, что Максим неотрывно смотрит на берег, туда, где стояла палатка. Ярослава поняла его и пожалела, что ночь слишком светла: если бы было темнее, то отсюда, с катера, хорошо был бы виден костер и колеблющаяся тень Легостаева на туго натянутом пологе палатки.

Максим задумался и не обратил внимания на то, что катер уже причаливает к пристани. «Поленово!» — крикнул кто-то визгливым голосом, не то удивляясь, не то сердясь. «А ведь мы собирались побывать в Поленове», — вспомнил Максим. Совсем недавно он прочитал в газете о том, что семья художника принесла в дар советскому народу все ценности, находящиеся в доме-музее Поленова.