Анатолий Марченко - Звездочеты

По дубовой лестнице, освещенной большим итальянским окном, они поднялись на второй этаж и, свернув направо, попали в мастерскую Поленова. И здесь в изумлении остановились перед большим полотном на библейский сюжет.

— «Христос и грешница», — шепнула Ярослава, стремительно взглянув на Максима, и уже не могла отвести глаз от картины.

Сначала она разглядывала ее как бы по частям, фрагментарно, стремясь осмыслить и запечатлеть в памяти каждый штрих. Вот женщина в палестинском платье, стоящая у лестницы, вот продавщица голубей, вот фарисей, подталкивающий грешницу. Так постепенно, как бы пугаясь чего-то магически сильного и непреодолимого, взгляд Ярославы все настойчивее приближался к главным фигурам чудодейственного полотна — к Христу и грешнице и, приблизившись, словно окаменел от бесконечно прекрасного чувства радости и страха.

Ярослава не слышала слов экскурсовода, разъяснявшего, что на картине разъяренная толпа требует от Христа разрешения побить камнями женщину, обвиняемую в неверности, и что в ответ Христос говорит: «Кто из вас без греха, пусть первый бросит камень», и что после этого толпа разойдется, а Христос отпустит женщину, сказав: «Иди и не греши».

Дело было вовсе не в сюжете, а в каком-то отчаянно-дерзком солнечном восприятии жизни, в непримиримом вызове ханжеству и лицемерию, в изумительной первозданной свежести красок, в том, как эта картина действовала на состояние души.

— Поленов вместе с женой ездил в Рим, где работал с натуры над образами картины, — будто откуда-то издалека, донесся до Ярославы голос экскурсовода. — Костюмы для основных персонажей шила жена Поленова. Холст привезен из Рима.

— Боже мой, — шепнула Ярослава Максиму, — при чем тут холст!

— Но это же любопытно, — возразил он.

— А мне такие подробности мешают, — сказала она без запальчивости, будто признаваясь в чем-то сокровенном. — Я вижу перед собой живое существо и восторгаюсь им, а не тем, в каких муках оно родилось. И ты веришь, сейчас я была там, среди этой толпы фарисеев, окруженная ненавистью и злом…

Максим с тревогой посмотрел на нее, забыв о картине: да, конечно же Ярослава и сейчас живет уже там, за пределами родной страны, и даже это полотно напомнило о той потрясающей страшной и мрачной атмосфере, в какой ей придется работать.

«Пора уходить», — решил Максим и хотел было уже позвать Ярославу, сославшись на усталость Жеки, но его остановил бесцеремонно громкий голос иностранца:

— Умирающее искусство! — это было произнесено на чистом немецком языке.

Максим обернулся. В глаза бросились крупные черты лица говорившего и длинные, несоразмерно с коротким туловищем, ноги. Ярослава, вспыхнув, воскликнула:

— Какое заблуждение! Вы предлагаете разрушить дворец, чтобы на его развалинах построить убогую хижину?

Ярослава вдруг умолкла, задохнувшись от запальчивости. Максим знал эти внезапные, как извержение вулкана, вспышки обычно сдержанной, умеющей владеть собой Ярославы, и потому не удивился.

Немец, позволивший себе так оскорбительно отозваться о картине Поленова, услышав гневную отповедь Ярославы, не опешил и не растерялся. Казалось, слова Ярославы восхитили его. Лицо засияло ослепительной, не лишенной привлекательности улыбкой жизнерадостного, довольного собой и окружающим миром человека, и он, быстро шагнул прямыми, негнущимися ногами в сторону Ярославы, ловким, неуловимо изящным движением взял ее ладонь и прикоснулся к ней губами. Ярослава не успела ни воспротивиться этому жесту, ни тем более предугадать его. Целуя руку, немец смело и нагловато смотрел ей в лицо и, наверное, поэтому Ярослава запомнила его глаза — темные, настороженные, испытующие. Казалось, это были глаза другого человека, не того, который только что поцеловал ей руку и ласково улыбался, а того, кто ненавидел и ее, и эти картины, и Оку за окном…

— Вы знаете немецкий? — уже по-русски обрадованно спросил немец, отпуская наконец ее руку, и успокаивающе кивнул стоявшему в стороне спутнику. — И умеете говорить?

— Много ли нужно, чтобы понять смысл сказанных вами слов? — потупившись и испытывая презрение к себе за то, что не сдержалась и выпалила этому незнакомому немцу все, что думала, спросила Ярослава. — А говорить по-немецки, увы, не умею.

Максим с одобрением слушал ее, понимая, что в ней пробудилось профессиональное чувство осторожности.

— И все же я не имею возможности скрывать совой восторг! — горячо, искренне продолжал немец, в упор разглядывая Ярославу. — Люблю людей прямых и откровенных, не имеющих ничего общего с дипломатией. — Он говорил по-русски почти без акцента. — И готов с вами поспорить. Не кажется ли вам, что Христос в этой ситуации слишком бесстрастен?