Ахмед Танпынар - Покой

Он открыл дверь дома. Поманил и щенка. Но щенок в дом не пошел. В свое время он согласился быть гостем в этом доме только на три дня. А затем, вспомнив о свободе, опять направился к большому платану, в дупле которого он был рожден. Именно там он всегда предпочитал ждать Мюмтаза, чтобы составить ему компанию в его мрачных прогулках.

Сейчас щенок стоял двумя лапами на пороге, помахивая хвостом и прижимая уши, и просил, чтобы с ним немножко поиграли и поговорили. Мюмтаз вошел в дом, специально оставив дверь открытой. Щенок положил голову на порог, а сам вытянулся за порогом, выражение морды у него было как у влюбленных страдальцев из диванной поэзии. Потом он несколько раз дружелюбно тявкнул и поворчал, но в его пристальных глазах светилось такое восторженное выражение, какое бывает у влюбленных в ночь соединения.

И вот посреди всех этих рутинных событий появилась Нуран. К тому времени когда она пришла, щенок давно убежал. Мюмтаз встречал ее возле дверей, в голубой рубашке, неглаженых брюках, измучившийся от нетерпения. Молодая женщина вошла в дом, с трудом переводя дыхание после подъема по улице в горку.

— Аллах, какой крутой подъем, — запыхавшись, бормотала она.

Уже три дня она была не в ладах с собой. Все казалось ей бесполезным, она грустила, словно боялась того, куда заведет ее новый шаг. Ей казалось, что она стоит перед какой-то странной завесой. Если она приоткроет эту завесу, то мир перевернется. Она знала, что полюбила Мюмтаза. От смутных надежд, не ведающих границ, в ней пробудилось нечто, что вместе с жаром неведомой, как ей казалось, жизни неудержимо влекло ее к нему. И вместе с этим нечто как будто удерживало ее.

Эти три дня она постоянно думала о своей бабушке. Женщина на бледной дагеротипной фотографической карточке, которую Нуран в детстве нашла в одном старом сундуке, в белом ферадже и яшмаке [72] Ферадже — разновидность женской мусульманской одежды, которая покрывает лицо и тело, была распространена в Османской империи; яшмак — распространенная в Османской империи вуаль, закрывающая лицо женщины. , с ясным лицом цвета Луны и взглядом газели, оказавшейся у края пропасти, будила столь таинственные желания, придавала столь приятный привкус всему старинному, что те старые мелодии и песни, создававшие для Нуран целый мир, сейчас молили ее позабыть все переживания. Бледная фотокарточка, казалось, ожила и говорила: «Меня очень любили, поэтому я стала несчастной. Я любила, и меня любили, но всех, кому я была нужна, преследовал злой рок. Как же ты можешь на это осмелиться, когда перед тобой такой пример?»

Однако в душе Нуран звучал не только голос бабушки и история ее жизни. Там было еще что-то, шедшее из самых глубин, еще одно существо, и голос его звучал и волновал ее сильнее. Этот второй голос взывал к сердцу и к самой сущности Нуран. Он говорил звуками сердца, его смутными и опасными движениями. То был голос крови. Кровь ее прадеда Талат-бея, готового сгореть в огне любви, сохраняя верность данному обету; кровь Нурхайят-ханым, нежданно-негаданно бросившей все ради любви и страсти; кровь отца, впоследствии примешавшаяся к их крови, — человека, ставшего добровольным пленником древнего удовольствия, после того как, побывав на границах империи, на Балканах, на берегах Черного моря, хлебнув жизни, мужества которой хватило бы и на тысячу мужчин, он внезапно попал с Крымской войны сюда, в Стамбул, и от этого растерялся; кровь человека, который пожертвовал своей страстью к свободе ради изящной и утонченной жизни, — вся эта кровь превратилась в невероятную, жгучую, волшебную смесь. С одной стороны — натиск, с другой стороны — приятие, покорность и склоненная голова. И вот второе существо, говорившее в Нуран столь разными голосами, и было порождением той самой крови. Нуран носила в себе эту кровь многие годы как опасное наследство, пытаясь усыпить ее, отречься от нее. Но когда она случайно второй раз встретила Мюмтаза на пароходе по пути на острова, то внезапно выпустила поводья из рук. Бояться чего-то означает отчасти ждать, что это случится. И Нуран, возможно из-за собственного страха, приготовилась к тому, что кровь заговорит в ней. И поэтому она еще на пароходе, за столиком, спела Мюмтазу (О Аллах, какой стыд!) тихим голосом «Махур Бесте» (да еще и по первой его просьбе, ему даже упрашивать не потребовалось!), а на холме Кандилли заставила его выслушать «Султанское Бесте». Кровь Нуран была поразительной смесью. Ее замесили в волшебной ступке, взбивая пестом под названием «османская музыка».