Фрэнк Норрис - Спрут

«Пошел к Берману деньги занимать, — так понял это Энникстер, — заложишь ты железной дороге свой участочек, и выйдет, что сам сунул голову в петлю. Дурень ты, дурень! Надейся теперь на свой хмель, башка стоеросовая!»

Энникстер пообедал в гостинице «Юзмайт» и выехал из города только под вечер. Он пустил лошадь легким галопом в направлении Верхней дороги, связывавшей Боннвиль и Гвадалахару, и на полпути догнал отца Саррию в пропыленной сутане, который тащился пешком к себе в миссию. В одной руке у него была плетеная корзинка, в другой — небольшой чемоданчик со святыми дарами. С утра священник отшагал почти пятнадцать миль, чтобы соборовать старого никчемного человека, полуиндейца-полупортугальца, проживавшего в отдаленном уголке скотоводческой фермы Остерманн рядом с каньоном. Домой же ему пришлось возвращаться через Боннвиль, чтобы по пути прихватить корзину, которую прислали ему из Сан-Диего. О чем он был извещен как раз накануне.

Энникстер перевел лошадь на шаг, обрадовавшись случаю поговорить с кем-то.

— Не часто наши с вами дороги сходятся, — сказал он, приноравливая лошадь к медленному, тяжелому шагу Саррии. Священник отер пот с гладкого, лоснящегося лица.

— Наши с вами? Так ведь вы особая статья, — сказал Саррия. — Но в здешней округе, в том числе и у вас на ранчо, живет немало верующих католиков, а в церковь редко кто из них заглядывает. Воскресную мессу еще кое-кто посещает, по большей части мексиканцы и испанцы из Гвадалахары. А вот на неделе утреню и вечерню мне часто случается отправлять в пустой церкви — воистину «глас вопиющего в пустыне». Вы, американцы, — нерадивые прихожане. По воскресеньям спите, а то газеты читаете.

— А как же Ванами? — возразил Энникстер. — Он-то, наверное, в церкви бывает и утрами и вечерами?

Саррия пытливо взглянул на него.

— Ванами — странный малый, но при всем при том чудесный человек. Побольше бы таких. Только беспокоит он меня. Знаете, я веду ночной образ жизни, как сова. Брожу по саду, захожу в церковь в любой час ночи. Так вот за неделю я трижды видел Ванами в церковном саду и непременно глубокой ночью. Он приходил, но меня не спрашивал. Даже ни разу не заглянул ко мне. Это очень странно. Вышел я однажды на рассвете звонить к ранней обедне и вдруг вижу, как он крадется прочь из сада. Наверное, пробыл там всю ночь. Он ведет себя как-то странно. Побледнел, щеки совсем ввалились. Что-то с ним неладно. Я ничего не понимаю. Тут некая загадка. Может, вы бы с ним поговорили?

— Я? Нет. У меня своих забот хватает. Ванами разумом помутился. В один прекрасный день он опять исчезнет, и года три о нем не будет ни слуху ни духу. Лучше оставьте его в покое, Саррия. У него винтиков не хватает. Ну, а как этот проходимец на остермановском ранчо?

— Ах, бедняга… бедняга! — отозвался Саррия, и на глазах у него показались слезы. — Преставился сегодня утром, можно сказать, на моих руках… Умер в мучениях, но с верой в господа, с верой. Хороший был человек.

— Лентяй, конокрад, чуть что готовый пырнуть ножом в спину.

— Ну что вы! Хороший человек, если как следует присмотреться.

Энникстер презрительно фыркнул. Доброта и снисходительность Саррии к самым отъявленным негодяям давно стали притчей во языцех. Он подкармливал с полдюжины семейств, ютившихся в лачугах по глухим, почти недоступным уголкам скотоводческих ферм и в каньонах. Проходимец, о котором шла речь, был, пожалуй, самым отпетым, самым никчемным бездельником из всего этого сброда. Но Саррия считал, что и он заслуживает искренней и всепрощающей любви. Три раза в неделю священник, невзирая на дальность расстояния, тащился к лачуге старика с корзиной, в которой лежали ветчина, бутылка вина, маслины, каравай хлеба, а то и два цыпленка. Когда же мошенник этот заболел, Саррия стал навещать его чуть ли не ежедневно. И каждый раз, уходя от больного, священник совал его жене или старшей дочери в руку центов пятьдесят. И это был один случай из многих.

Столь же добр и жалостлив он был и к животным. Стая запаршивевших собак жила его щедротами; злые, неблагодарные псы нередко цапали его, но он даже своего неудовольствия ни разу не показал. На холме позади миссии пасся упитанный, неисправимо упрямый осел; он ни за что не желал, чтобы его впрягали в маленькую тележку Саррии, и при каждой попытке начинал отчаянно реветь и кусаться, но священник терпел и его, мирился с капризами осла и придумывал для него всяческие оправдания; то он охромел, то не подкован, то обессилел от старости. Двум великолепным павлинам, высокомерным и неприступным, не допускавшим в отношении себя никаких фамильярностей, он прислуживал с робкой преданностью фрейлины, смирившись с их презрительным отношением и почитая за счастье, если они благоволили поклевать зерно, которое он им сыпал.