Фрэнк Норрис - Спрут

— А каковы перспективы? — осведомился Энникстер.

— Вы про хмель? Отличные! Землю я почти всю обработал, нанял человека, имеющего по этой части опыт. В общем, мне повезло. А то в будущем году все, пожалуй, кинутся разводить хмель, когда увидят, как он растет в цене, наводнят им рынок и, понятное дело, собьют цену. А пока что я сливочки соберу. Я посчитал два процента. Ан нет, похоже, что гораздо больше! И слава Богу! Ведь для начала мне потребовалось куда больше денег, чем я рассчитывал, и, наверное, придется даже занимать где-то, но, по крайней мере, это верняк, а мне так хочется из дочки человека сделать.

— Вы как тут — уже разделались? — спросил Энникстер, готовый уйти.

— Не совсем, — сказал Дайк. — Погодите минутку, я с вами немного пройдусь.

Энникстер проворчал, что ему некогда, но тем не менее остался ждать. Дайк снова обратился к клерку.

— Осенью мне от вас потребуется несколько порожних вагонов, — пояснил он. — Я теперь выращиваю хмель и хочу точно знать, какой у вас на хмель тариф. Мне уже раз говорили, но я хочу знать точно. Понятно?

Клерк долго копался в таблицах, так что Энникстер начал терять терпение. Дайк, тяжело опершись локтями о конторку, с беспокойством следил за клерком. Если тариф окажется непомерно высоким, все его планы рухнут, деньги, скорей всего, пойдут прахом, и маленькая Сидни останется без образования. Он уже клял себя в душе, что заранее не выяснил, во что ему обойдется перевозка хмеля, винил себя за легкомыслие, говорил себе, что никто так дел не делает.

— Два цента, — объявил вдруг клерк с холодным равнодушием.

— Два цента с фунта?

— Да, два цента с фунта — но только при полной нагрузке вагона. При меньшем количестве тариф, конечно, будет другой.

Дайк повернулся со вздохом облегчения.

— Я было совсем перепугался, — сказал он Энникстеру, когда они спускались по лестнице, — копается и копается, вычисляет что-то. Два цента — это еще куда ни шло. Это сносно. А копался он для вида. Знаю я этих железнодорожных подлипал. Видно, вспомнил, что меня уволили, ну и давай ломать комедию, чтоб напомнить мне, какое я ничтожество, раз должен ему кланяться. Не думаю, что это правление учит своих холопов хамить клиентам, но душок здесь именно такой: не мы к тебе — а ты к нам пожаловал, и никуда тебе от нас не деться. А не нравится, так проваливай.

Выйдя на улицу, Энникстер с Дайком завернули в бар гостиницы «Юзмайт» и выпили там по одной; потом зашли в универсальный магазин, где Дайк купил красные домашние туфельки для Сидни. Прежде чем приказчик их завернул, Дайк сунул в носок каждой по десятицентовой монетке, подмигнув при этом Энникстеру.

— Найдет — обрадуется, — сказал он шепотом, прикрывая рот рукой. — Это ей сюрприз.

— Куда теперь? — спросил Энникстер, когда они снова очутились на улице. — Мне только на почту, а потом домой. Пойдете со мной?

Дайк помедлил в некотором замешательстве, теребя светлую бородку.

— Да нет. Пожалуй, я с вами здесь распрощаюсь. У меня… у меня тут еще дела есть. До скорого!

Они расстались, и Энникстер заспешил на почту. Но в тот день утренний поезд принес непривычно большую корреспонденцию, и, чтобы разобрать ее, потребовалось больше получаса. Энникстер, естественно, решил, что виноват в этой задержке не кто иной, как железная дорога, и при всей ожидавшей публике начал всячески поносить ее правление. Раздражение его все нарастало, и, когда он, наконец, снова вышел на улицу, на ходу рассовывая письма по карманам, внутри у него все кипело. Одним из источников его досады было то обстоятельство, что среди писем, адресованных на ранчо Кьен-Сабе, оказалось письмо для Хилмы Три, причем надписано оно было мужской рукой.

— Ага, опять эта чума Дилани! — буркнул он себе под нос. — Да что я им, сводник, что ли! Ну что ж, может, эта особа получит письмо, а может, и не получит.

И вдруг Энникстер забыл о письме. Прямо напротив почты, на углу, стояло лучшее на весь деловой квартал здание, занятое различными учреждениями, краса и гордость Боннвиля, построенное из колузского гранита, солидное, красивое и внушительное. На зеркальном стекле окна бельэтажа золотыми и красными буквами была выведена надпись: «Банк округа Туларе — займы и вклады». Директором этого банка был Берман. У входа в здание висела медная дощечка, на которой значилось: «С. Берман», а чуть пониже и помельче: «Продажа земельных участков, выдача ссуд под закладные». Когда взгляд Энникстера упал на это здание, он неожиданно для себя увидел Дайка, который стоял на тротуаре перед банком и, по-видимому, был погружен в чтение газеты. Однако Энникстер тут же определил, что он держит газету лишь для вида. Время от времени бывший машинист кидал вороватые взгляды то в один конец улицы, то в другой, из чего Энникстер заключил, что Дайк высматривает, не наблюдает ли кто за ним, вернее, ждет, когда на улице не будет никого из знакомых ему людей, и, сделав шаг назад, спрятался за телеграфный столб. Любопытство его разыгралось, и он решил понаблюдать, что же будет дальше. В скором времени Дайк сунул газету в карман и гуляющей походкой пошел к витрине писчебумажного магазина, рядом со входом в банк Бермана. Несколько секунд он стоял у витрины, спиной к Энникстеру, как будто рассматривая ее, на самом же деле внимательно следил за прохожими. Затем повернулся, последний раз огляделся по сторонам, шагнул в дверь, рядом с которой висела медная табличка, и скрылся из вида. Энникстер вышел из-за столба, красный от стыда. Было что-то столь вороватое, столь недостойное в движениях и всем поведении этого большого и сильного простодушного человека, бывшего машиниста, что Энникстеру стало вчуже стыдно. Обстоятельства сложились так, что обычный деловой визит к Берману был в глазах Дайка почти преступлением, падением, чем-то таким, что надо скрывать.