Оскар Лутс - Осень

— Не болтай чушь! Лучше скажи, куда ты ездил, да возьми меня в коляску, отвези в Паунвере.

— Я — тебя? В свою коляску?! — Лицо толстяка багровеет. — Скорее я возьму в нее воз свиного г…, чем тебя! Скотина!

Не успевает портной опомниться, как получает две полновесные оплеухи — одну справа, вторую слева.

— Ну вот, так твое равновесие останется при тебе, — произносит Тыниссон, — так тебе не придется падать ни гуда, ни сюда. А теперь — и мигом! — марш домой, не то я тебе так накостыляю, что от тебя одна вонь останется! — И обращаясь к пильбастескому поселенцу, Тыниссон спрашивает: — Куда вы собирались ехать?

— Вообще-то… — произносит бедняга дрожащим голосом, — собигался поехать к господину Кийгу пгосить пгощения за вчегашнюю стгельбу.

— Просить прощения — у Кийра?! Пусть-ка сперва отсидит свое, а после поглядим, что с ним дальше делать. А теперь оденьтесь как следует, подстегните лошадь, поезжайте домой да выпейте горячего чаю. И ежели Кийр вздумает еще заявиться к вам в дом, всадите ему в задницу пулю. А пока что не бойтесь — я глаз с него не спущу, я погоню его в Паунвере, словно свинью на выгон. К тому времени вы давно уже будете дома. И держите всегда револьвер в кармане — кто этого дьявола, портного, знает!..

— Ой, благодагю, благодагю, господа! — Поселенец разворачивает лошадь, отвешивает Тыниссону низкий поклон и направляется в сторону леса.

— Ну, дорогой школьный друг, шагом марш! А ежели попытаешься дать стрекача, пошлю тебе вслед целую дюжину свинцовых бобов.

— Неужели ты и впрямь не подвезешь меня? — канючит портной.

— Нет. Шагай рядом с лошадью! А скоро и на рысь перейдем, тогда дело пойдет быстрее. Долго ли мне этак тащиться?!

— Выходит, я тоже должен бежать рысью?

— Да хоть галопом, но попробуй хотя бы на полшага отстать от лошади, тут уж я поддам тебе жару! Заруби это себе на носу.

— Гхм… Скажи хотя бы, с чего это ты на меня так озлился? Что я плохого тебе сделал?

— Зачем мучаешь других людей, ну, к примеру, этого беднягу-поселенца? Он ведь не в тебя выстрелил. Я и сам у себя дома почитай каждый день стреляю, так ведь это не значит, будто я убиваю людей.

— Но пугать тоже нельзя. У меня живот схватило.

— У тебя всегда живот схватывает.

— Вовсе не всегда, а только если меня кто испугает.

— Ишь, какой младенец, он выстрела револьвера боится! А еще на войне был… Ах да, ты так был на войне, что ничего, кроме скрежета крысиных зубов, и не слышат. Я тут чуток подзабыл, с каким воякой имею дело.

— Не придуривайся! Лучше скажи, куда это ты ездил такой расфуфыренный?

— А тебе и это знать надо! Ну так и быть: ездил на мызу Линдениус.

— А-а… Небось, свататься?

— Ясное дело, а то как же.

— Гм… А где же сват?

— Свата и не было. Тебя найти не сподобился, не то быть бы тебе сватом. Иди садись в коляску, сколько можно так волочиться! Эдак мне и к вечеру домой не попасть, а оставить тебя без присмотра я тоже не могу, чего доброго, назад побежишь да вконец заклюешь этого Юурика, или как там его зовут.

— Но там, возле Айзила, меня ссадишь, — Кийр проворно забирается в коляску. — Мне надо переговорить со своей свояченицей.

— Надеюсь, ее ты все же не разденешь догола, как раздел поселенца?

— Ну и похабник же ты!

— Еще вопрос, такой ли уж похабник. У Либле есть что о тебе порассказать.

— Этого Либле пора бы повесить! — шипит портной ядовито.

— Ох-хо! Неужто не знаешь — дыма без огня не бывает.

— Либле дымит и без огня. Одноглазому прохвосту всегда есть дело до всех, кто только живет на свете.

— Точь-в-точь как и тебе. Видишь, ты даже в разбойники с большой дороги подался! Неизвестно еще, осталось ли что в карманах бедняги Юурика?

— Черт толстопузый! — Выругавшись, Кийр спрыгивает на дорогу и сразу сигает на другую сторону канавы.

— Ха-ха! Теперь можешь идти, куда вздумается, — смеется вслед ему Тыниссон. — Поселенца тебе уже не догнать, а дома у него есть револьвер, это ты и сам знаешь.

— Попридержи язык, старый толстяк! — Портной грозит кулаком хуторянину из Кантькюла. — Знаю я, куда ты ездил! Твоя лошадь и коляска — краденые. Прежде у тебя такого выезда не было.

— Погоди же, чертова шкура! — Тыниссон останавливает коня и тоже спрыгивает на дорогу.

Но — поздно: убегающая фигура Кийра маячит уже среди поля, словно некое привидение.

Тыниссон не считает нужным хотя бы шаг вслед беглецу сделать, тем более, что великолепный конь нетерпеливо роет копытом дорогу, готовый каждую минуту сорваться с места.