Оскар Лутс - Осень

Портной бросает взгляд через плечо и останавливается на почтительном расстоянии.

— Что такое? Вы что, опять решили меня убить, как вчера?

— Убить?! Иисус Хгистос! С чего это мне вас убивать?

— Немедленно бросьте на землю ваш револьвер!

— Боже пгаведный! — Поселенец прижимает руку к сердцу. — У меня даже и гвоздя нет в кагмане. А если вы о вчегашнем, так это случилось из-за науськивания жены и по пгичине моего вспыльчивого хагактега. Но ведь я вообще-то и не целился в вас, господин Кийг. Я пгосто так стгельнул газок в воздух.

— Ах вот как? — Портной следит за каждым движением поселенца. Однако некий внутренний голос говорит Кийру, что этот человек вовсе не такой опасный, каким показался вчера; возможно, он и вправду чуточку чокнутый, но угрозы собой не представляет.

— А ты купил вчера ножик у того мешочника, который был вместе со мною?

— Ножик? Нет, я у него ничегошеньки не покупал. Я даже и не видел его после того, как вы от нас ушли.

— Что же это, черт побери, значит? — ругается Кийр вполголоса. — Не врите! Вы купили у него ножик, когда он сидел на краю канавы. И при этом грозились убить меня, если я еще раз появлюсь тут, вблизи вашего жилья.

— Пусть будет мне свидетелем Отец небесный! Пусть отсохнут мои ноги и гуки, если мне хоть когда-нибуль пгиходила в голову такая стгашная мысль! Я только газок стгельнул в воздух, а когда вы потом там лежали, я чуть было умом не гехнулся; думал, может, случайно попал в вас. Кто же вам, молодой господин, наговогил такие стгашные вещи?

— Кто наговорил, тот наговорил, это неважно. Но что у тебя были злые намерения — это точно.

— Святое небо! Да, иной газ я и впгямь совегшаю глупости, но убивать человека — о Боже! Подойдите, молодой господин, обыщите меня всего, и если вы пги мне найдете какой-нибудь сомнительный пгедмет, я повешусь на пегвом же дегеве.

— Ну нет, я не так прост, чтобы подойти, — портном отступает на несколько шагов.

— А если я газденусь догола и отнесу свою одежду в стогону шагов на тгидцать, тогда вы тоже не подойдете?

— Тогда… гм… Ну так и быть, ошкуряйся догола, отнеси одежду на поле и вернись назад к телеге!

— Да, сгазу, господин Кийг.

— Однако «ошкурение» происходит отнюдь не так быстро, как предполагал портной: на поселенце по причине холодной погоды надето множество поношенных одежек — снятые, они заполняют чуть ли не половину телеги.

— А сапоги газгешите на ногах оставить? — спрашивает, дрожа от холода, поселенец.

— Разрешаю. Только сперва все же стяни их и покажи, что внутри не спрятан нож или револьвер; тогда можешь снова на ноги надеть. Так. Теперь отнеси свое вшивое барахло на поле, а когда пойдешь назад, подними руки вверх, чтобы я видел, не прихватил ли ты чего с собой. Ну, марш! Долго еще мне тут с тобой валандаться?!

Несчастный поселенец, тело которого прикрывают только рубашка, сапоги и побитая молью зимняя шапка, действительно отправляется на поле с ворохом своей одежды. От вчерашнего бравого мужика и следа не остаюсь; с какой стороны ни возьми, он являет собою воплощение смиренности, он даже и физически выглядит слабее прежнего, — доведись пильбастескому мужичонке сойтись с Кийром на кулаках, наверняка на стороне последнего будет значительный перевес.

Портной прежде всего роется в телеге поселенца: не спрятал ли этот «шельмец» там оружие? Но в телеге нет ничего, кроме маленькой лошадиной торбы с сеном, охапки соломы и драной, с вылезшей паклей полости. Наконец дрожащий от холода поселенец возвращается к телеге, руки его все еще подняты вверх.

— Опусти руки! — гаркает Кийр. — Я уже вижу, что в ладонях у тебя ничего нет, другое дело — твоя одежда. И пусть хранит тебя Бог, если я найду там какое-нибудь оружие!

— Нет там никакого огужия, — пильбастеский поселенец опускает руки и кутается в ветхую полость. — Но догогой господин Кийг, вы же не станете на меня жаловаться, я и без того убого живу и существую.

— Это еще что за разговор?

— Ну ведь вы не подадите на меня в суд из-за того, что я вчега стгельнул из гевольвега?

— А-а — это! — Георг Аадниель торжествующе усмехается. — Будет видно, пока что еще не знаю.

— Ой, догогой! — поселенец скрещивает пальцы и вытягивает губы трубочкой. — Не жалуйтесь! Гади Бога, не жалуйтесь!

— Ну, может, я и не пожалуюсь… если в твоей одежде не обнаружу револьвера или ножа. Постой тут, пока и пойду посмотрю. Но прежде скажи мне, куда это ты собрался ехать?

— В Паунвеге.