Кнут Гамсун - Август

Йоаким, её брат, как-то вечером завёл с ней разговор. Он посоветовал ей поступить так же, как поступил Ездра из Нового Двора, и раздать до последнего кусочка всё, что у неё есть съестного в лавке.

Поулине не согласилась.

— Не хочешь добром, заставят силой, — сказал Йоаким.

— Это как же? Ты что имеешь в виду? Йоаким:

— Этот Ездра вовсе не дурак. Знал, что, если народу ничего не дать, он рано или поздно сам всё возьмёт.

В голове у Поулине закружилось множество планов, один лучше другого: чтоб старший брат приделал ставни на окна, укрепил дверь, заложил кирпичом вход в погреб, сама же она станет в дверях с вилами. А что собирается делать Йоаким?

— Стоять и смотреть, — отвечает Йоаким, — сделать уже ничего нельзя.

— Тьфу на тебя!

Нет и нет, она не желала мириться, она зафыркала и посулила вызвать ленсмана.

— Ленсмана! — повторил Йоаким и улыбнулся. Он вообще крушил все её мудрые планы по мере их поступления.

— Так ведь ты староста! — с яростью закричала она. — Разве ты не можешь написать амтману?

— Я не просто написал, я даже отправил телеграмму.

Всё верно, положение у Йоакима было довольно жалкое, картошки из Северного посёлка хватило ненадолго, приходилось уступать, приходилось обращаться к амтману. Другого выхода не было. Ну а с другой стороны: что мог сделать амтман? Чего добиться? Когда повсюду не хватало муки.

Поулине фыркнула с досадой:

— Похоже, что мы уже живём не в христианской стране.

— Более того, — продолжал староста Йоаким, — я уже отправил телеграмму в королевский совет.

Королевский совет — вот это звучало серьёзно, и более того, это означало, что дела совсем плохи. Поулине побледнела и не сказала больше ни слова.

Правда, некоторое время после этого разговора в Поллене ещё царили мир и покой, припасы из Нового Двора, пусть и ненадолго, помогли одолеть самую свирепую нужду, народ ходил с кульками зерна на мельницу и возвращался с мукой. Рождество на сей раз было очень нелёгким, а грозило стать и ещё хуже, если бы Поулине в свою очередь не показала себя достойной гражданкой Поллена и не выступила в роли благодетеля номер два. Вот и её односельчане не оценили в своё время должным образом, а теперь она распорядилась: всё, пригодное для еды и питья в лавке и в подвале, раздать всем без исключения, не делая при этом записей и не требуя оплаты. Подумать только — Поулине! Запасы у неё были не так уж и велики, но имелись среди них и мясо, и маргарин, и сироп, словом, хватило помаленьку и взрослым, и детям. Поулине, которая не питала до сих пор особенно нежных чувств к детям, вдруг ни с того ни с сего полюбила их и дарила им и крендельки, и печенье, и другие сласти, а взрослым — кофе и табак. Само собой, товары в лавке у Поулине тоже распределяли Каролус и Ане Мария. Каролус обеспечивал письменные принадлежности, а Ане Мария писала. «Для одного человека это, пожалуй, и много, — говорил Каролус, — а вы ещё спрашиваете, не хочу ли я снова заделаться старостой!»

От правительства через амтмана поступила телеграмма: да, будет сделано всё возможное, просто надо хоть немного запастись терпением, надо взять себя в руки, ибо правительство уже занимается этим вопросом.

Староста Йоаким вывесил телеграмму в лавке на стене.

И впрямь было самое время, чтобы из королевского совета пришла хоть какая-то весточка, В Поллене снова царила великая нужда, еду из Нового Двора подмели вчистую, лакомства из лавки словно ветром сдуло, да вдобавок извели каждый кусочек мяса, сохранившийся ещё с осеннего забоя. Среди этих страданий и мук некоторых полленцев охватил страх Божий, и они принялись молиться; по измождённым лицам пролегли полоски слёз, матери держали детей на коленях и рассказывали им, сколько молока им достанется, когда смерть заберёт их и они попадут на небо. Две женщины, встретясь у ручья, могли завести беседу о всяких потусторонних и таинственных делах. Теодорова Рагна была в этом сноровистей других и часто поражала односельчан своими познаниями. И вот что странно: Рагна привыкла к лишениям, ей всю жизнь жилось несладко, но теперь ею правил голод, хотя Теодор тащил в дом с причала всё, что ни подвернётся под руку из съестного. Впрочем, Теодору приходилось не так уж и плохо: время от времени он заглядывал в Верхний Поллен к своей дочери, что служила у доктора, и съедал предназначенный ей обед. Но Рагна предпочитала голодать, чем «вырывать кусок изо рта у собственных детей». Подобно многим, она сделалась набожной и раздражительной, то же происходило и с другими полленцами. Рагна, пожалуй, даже превзошла их, потому что хорошо училась и многое запомнила ещё со школьных времён. Для женщин было великой удачей встретить Рагну у ручья, у неё стало такое измождённое лицо и сияющие глаза, но всё же у неё хватало сил, чтобы поведать им о сарептской вдове с кувшином, а ещё о том, как Бог заявился однажды к Мамре Лунду и пообедал у него телячьей печёнкой. Говоря это, она причмокнула бледными губами и сглотнула. Словно она говорила не о телячьей печенке, а о пяти хлебах и двух рыбах, коими насытились тысячи человек...